Без вариантов

      Привкус — совершенно особенный, уникальный и неповторимый привкус — жизнь Петра Хазина имела всегда. Пётр Юрьевич Хазин вообще очень любил громкие, большие, никакие по своему смыслу слова: всегда, никогда, навсегда. Их удобно говорить, когда твоя жизнь вечна. И легко забывать нюансы и исключения, потому что твоя жизнь вечна. Но привкус — тонкий аромат гниющего одиночества у жизни Петьки Хазина всё-таки был и появился далеко не сразу.       — На каком я у тебя месте?       Зимой, когда на тебе колготки, шерстяные штаны, сверху комбинезон, водолазка, свитер, куртка, тонкая шапка, тёплая шапка, шарф, носки шерстяные, валенки, очень непросто подниматься по ступеням, построенным взрослыми для взрослых. Если бы четырёхлетний Петя знал, что собой представляют костюмы для выхода в открытый космос, он бы чувствовал себя настоящим космонавтом, а не неповоротливым комком одежды. Но зимой переохлаждение для вампирёнка особенно опасно, поэтому матушка берегла своё Чудо.       Лёшка Бунин, облачённый почти в такой же комплект, обречённо карабкался по ступенькам, таща за собой ледянку. Петькина треснула и осталась двумя фиолетовыми половинками сиять под фонарём у подножия горки.       — Сё? — он сильно шепелявил, а сквозь мокрый шарф и вовсе издавал исключительно свистящие звуки.       — Вот ты мой лучший друг. То есть первый. А я у тебя на каком месте? — когда тебя не очень сильно любит папа, но зато очень любит мама, поэтому запирает в комнате, когда папа ругается, — учишься быстрее. Если ты при этом наследник древнего бессмертного рода, первый живорождённый за несколько столетий, к четырём (почти пяти) годам чувствуешь себя почти стариком.       — Сесьтом, — прошепелявил Лёха и начала перечислять тех пятерых, что были до Пети. Троё ему были знакомы — они ходили в один детский сад.       Так Петя Хазин узнал вкус одиночества.       — Юра, Юра! Юра, нет!       Мать кричала так громко и так высоко, что не услышать её было просто невозможно. Пётр едва-едва научился справляться с инстинктами — пубертат давался и ему, и родителям тяжело — и был одновременно счастлив, что смог переместиться в свою спальню, и встревожен тем, как хрустко и ломко звучал мамин голос. Как тонкая корочка льда на озере. Как звук приближающегося конца.       — Ты их свела?       У отца был обычно тихий и вкрадчивый голос. Он отдавал приказы шёпотом, полувзглядом, полужестом. Даже рассерженный, отец почти не повышал голос — зачем, если можешь силой мысли заставить оппонента испытывать неземные муки? Петя к четырнадцати годам неплохо освоил арсенал отцовских пыток: его жгли, его морозили, ему выдирали ногти, прижигали плоть, его пороли, его вешали, его душили, топили, закапывали живьём, его закалывали в сердце, его выпивали до дна, ему выдирали клыки, его заставляли умирать от голода и от жажды — и всё это происходило исключительно в Петиной голове. И во сне. И тем не менее сейчас отец ревел так, что дребезжали подвески на хрустальных люстрах.       — Юра, ну прости, Юрочка…       Петю перекосило: его мать, всегда такая сдержанная и элегантная, унижалась и умоляла отца простить её. Петька сжал кулаки — от злости прорезались когти, впивались в кожу, но мальчик терпел. Мать сейчас умоляла отца не наказывать его за то, в чём на самом деле виноват только Хазин-старший.       Наверное, впервые ощущение собственной неправильности пришло к Пете тоже во сне. Отец в очередной раз пытал его за четвёрку по геометрии, но вместо боли к Пете наконец пришло чувство отстранённости — это не он, это не с ним. Он спит, он дома, дверь в его комнату с прошлого года запечатана амулетами модного в высшем обществе ведьмака, и отец не сможет зайти, пока его не пригласят. Наивно, но действенно. И потому, наверное, открылся ресурс анализировать отца, пытаться понять, почему он такой. И анализировать себя. И замечать с каждым годом, что породой Петя и не в мать, и не в отца — ни в кого вообще, кто хоть как-то был отмечен на генеалогическом дереве великого семейства.       Так Петя узнал, что никакое он не Чудо, а полукровка.       Можно было бесконечно долго пытаться понять, как отец додумался до такого. Можно было бы потратить на поиски ответов всю жизнь, но Петя, первые несколько часов, пытался понять, спит он или видит всё на самом деле. Его отец и человек, который на самом деле был его отцом, в его спальне, и всё вокруг — в крови. И Пете не четыре, когда можно кататься с горки, пока обида не выровняется льдом, и не четырнадцать, когда страх заменится мнимой верой в защищённость. Пете двадцать, он хотел переодеться после Академии и зайти к папе, чтобы рассказать о самом важном, но он замер на пороге своей комнаты, где над кроватью распят его родной отец, а тот, чьими отчеством и фамилией прикрывается Петя, буквально вытягивает из пока что живого мужчины жилы.       — Ш-што ты делаешь в моей спальне? — голос не слушается сразу, он ломается, но Пете не стыдно. Ему двадцать, и он всего лишь полукровка, он не может быть равным древнему существу.       — Знаете, Пётр Юрьевич, — отец зашептал, не оборачиваясь на вошедшего, — удивительное дело. Ваши с Александром побрякушки, — он махнул в сторону стола, и жилы потянулись вслед, увлекая за собой и тело распятого мужчины, — оказались бесполезны для него. — Вампир сжал худую руку в кулак, с силой дёрнул на себя. Человек застонал в беспамятстве. Петя сердцем слышал, что отцу осталось недолго. — И потому я подумал, — Хазин наконец обернулся, демонстрируя тонкие кровавые губы, — что проголодался.       Его безумный хохот ещё долго преследовал Петю во сне, но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что Петя до сих пор не уверен, допивал ли он родного отца на самом деле, или это было очередным наведённым мороком. Кусал ли он Макса, обращал, сдавал ли потом отцу и развозил ли по городу кровь молодого отродья, или и это тоже — было мороком? И был ли вообще хоть когда-то какой-нибудь Максим, или и это чувство — тоже морок.       А что если вся его жизнь — сон, наведённый отцом?