Моя душа не станет твоей никогда

Осенний ветер гнал по асфальту пожухлые листья, собирая их в невысокие валы вдоль бордюров. Небо над университетским городком было серым, тяжелым, набухшим дождем, который никак не решался пролиться. Антон Шастун вышел из главного корпуса, на ходу застегивая потертую куртку, и глубоко вдохнул влажный воздух. Пахло сыростью, увяданием и почему-то резиной — наверное, с шиномонтажа за соседней улицей. Двадцать лет, третий курс химического факультета, пустой кошелек и чувство, что мир вокруг него сужается с каждым днем. Не в каком-то катастрофическом смысле, просто жизненные обстоятельства имели привычку сжиматься вокруг горла, как слишком тугие воротники рубашек, которые он терпеть не мог носить. Стипендия заканчивалась на второй неделе месяца, родители присылали немного, но просить большего не позволяла совесть: они и так тянули его из последних сил, работая в маленьком Воронеже на двух заводах, чьи трубы дымили так же мрачно, как и трубы химкомбината на окраине этого города. Отец писал редкие, короткие сообщения с пожеланиями здоровья и вопросами об учебе, мать звонила по воскресеньям и всегда спрашивала, сыт ли он, тепло ли одет, не нужно ли денег. Антон всегда отвечал, что всё есть, всё в порядке. Это было не совсем правдой, но правда сделала бы их несчастными, а ему хотелось, чтобы они хотя бы не волновались. — Шаст! — окликнули его сзади. Антон обернулся, чуть не споткнувшись о собственные ноги — это было его фирменное, вечно неуклюжее движение, которым он успешно компенсировал свой рост в сто девяносто семь сантиметров. К нему торопился Дима Позов, его единственный друг на этом факультете, если не считать всей остальной жизни. Позов был невысоким, темноволосым, всегда аккуратно одетым и настолько замкнутым, что окружающие считали его высокомерным. Антон знал, что это просто защита. — Ты где пропадал? Я тебе три сообщения написал, — сказал Позов, поравнявшись с ним и поправляя очки. — Насчет той вакансии, что на доске объявлений вывесили. Антон поморщился, вспомнив. Вчера он видел объявление, напечатанное на белой бумаге и приколотое к пробковой доске канцелярской кнопкой. «Требуются добровольцы для участия в испытаниях медицинских препаратов. Оплата высокая, конфиденциальность гарантируется». Обычно такие объявления вызывали у него настороженность — слишком хорошо было известно, чем могут обернуться эксперименты на людях. Но деньги, которые там обещали, были сопоставимы с его годовой стипендией. — Я думал об этом, — признался Антон, отводя взгляд. — Но это же фармацевтическая компания. Кто знает, что они там вкалывают. Позов хмыкнул и пошел рядом, засунув руки в карманы куртки. Он никогда не спорил, просто излагал факты, и Антон ценил это. — Лаборатория на Южном проспекте, лицензирована, все документы в порядке. Я проверил. Ищут здоровых добровольцев от восемнадцати до тридцати пяти. Платят сразу, наличными. — Откуда такая щедрость? — Антон поежился от порыва ветра, который бросил в лицо горсть мелких дождевых капель. — Испытывают вакцину. Новую. Говорят, экспериментальную. Что-то связанное с иммунной системой. Они свернули на аллею, ведущую к общежитию. Антон жил в блоке на четвертом этаже, в комнате на четверых, но двое соседей почти не появлялись, так что делил он пространство в основном с парнем с филфака, который пропадал в библиотеках. Это было сносно. — Сколько платят? — спросил Антон, хотя уже знал ответ. Просто хотел услышать это еще раз, чтобы убедиться, что не ошибся, когда читал объявление. — Сто пятьдесят. За один укол и наблюдение в течение двух недель. Сто пятьдесят тысяч. Сумма, которая решила бы все его проблемы на ближайшие полгода, позволила бы купить нормальную одежду, а не донашивать то, что было, нормально питаться, а не перебиваться дошираком и дешевыми сосисками. Может, даже отправить родителям немного, чтобы они перестали работать в эти бесконечные две смены. — Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — сказал Антон, останавливаясь у входа в общежитие. Позов пожал плечами. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало что-то похожее на участие. — Ты же химик. Будешь знать, что тебе вкалывают. Спросишь состав, разберешься. Если что-то пойдет не так — не молчи. Антон усмехнулся, хотя смешно ему не было. Он действительно мог разобраться. Органическая химия, биохимия, фармакология — эти предметы давались ему легко, почти играючи, словно его мозг был настроен на расшифровку сложных формул так же естественно, как другие люди дышат. Именно поэтому он и оказался здесь, в этом городе, в этом университете, несмотря на то, что поступления на бюджет в таких престижных местах были редкостью. Он смог. Просто взял и смог, на зло всем, кто говорил, что из провинции выходят только те, кто готов довольствоваться малым. — Я подумаю, — сказал Антон, толкая тяжелую дверь общежития. — Спасибо, Поз. Тот кивнул и направился к соседнему корпусу, где у него была отдельная комната — привилегия для аспирантов, которые работали на кафедре и приносили университету научные статьи и гранты. --- В комнате было темно и пахло пылью. Антон включил настольную лампу, скинул рюкзак на пол и сел на край скрипучей кровати. Стены вокруг были пустыми, если не считать пары репродукций, которые он принес с собой из дома и так и не повесил. На столе — стопка учебников, тетрадей, разрозненные листы с формулами, кружка с засохшим на дне чаем. Все его имущество помещалось в один шкаф и два ящика стола. Он достал телефон, открыл браузер и набрал название компании, указанное в объявлении. «НордБиоТех». Сайт выглядел убедительно: фото лабораторий, списки публикаций, команда ученых с научными степенями и регалиями. Ничего подозрительного, ничего, что выдавало бы опасность. И все же что-то царапало изнутри, какой-то холодный, неуловимый импульс, который Антон привык называть интуицией. Но интуиция не оплатит общагу. Интуиция не купит продуктов на две недели вперед и не отправит родителям посылку с лекарствами, которые им прописали. Он набрал номер, указанный в объявлении. — Лаборатория «НордБиоТех», отдел клинических исследований, здравствуйте, — ответил женский голос, ровный и профессиональный. — Здравствуйте, я по поводу вакансии. Испытания вакцины. — Вас интересует участие в программе? Запишу вас на собеседование. Завтра в десять утра, вас устроит? Антон сглотнул. «Завтра» было слишком быстро, но отступать уже не хотелось. — Да, устроит. Антон Шастун. — Адрес пришлем сообщением. Возьмите с собой паспорт и, если есть, медицинскую карту. До завтра. Она отключилась, и Антон остался сидеть в полумраке комнаты, чувствуя, как в груди разрастается странное, тревожное волнение. Похожее на то, которое он испытывал перед каждым серьезным экзаменом, только острее, глубже. Будто он стоял на краю чего-то, не в силах понять — обрыва или новой дороги. --- Утром дождь все-таки пошел. Антон стоял под козырьком автобусной остановки, пряча лицо от косых струй, и смотрел на серые панельные дома, тянущиеся вдоль проспекта. Город просыпался медленно, неохотно, как старик в промозглую погоду. Люди кутались в капюшоны, автомобили шуршали шинами по мокрому асфальту, а где-то далеко, за линией крыш, дымили трубы химкомбината, выбрасывая в небо белесый пар, который тут же растворялся в облаках. Автобус подошел через десять минут. Антон заскочил внутрь, стряхивая капли с куртки, и сел у окна. Южный проспект — конечная. Ехать полчаса, если без пробок. Он смотрел, как за стеклом проплывают знакомые, но от этого не менее унылые пейзажи: спальные кварталы, торговые центры с тусклыми вывесками, пустыри, заросшие бурьяном, и снова панельные многоэтажки. Город, который строился для рабочих, для тех, кто приезжал на заводы и оставался здесь на десятилетия, передавая квартиры и работу по наследству. Город без истории, без лица, без той самой романтики, которую так любят искать в таких местах писатели и режиссеры. Просто бетон, стекло и сталь, перемешанные с человеческой усталостью. Здание «НордБиоТех» оказалось неожиданно современным — стеклянный куб с синими вставками, высокая проходная, шлагбаумы на въезде. Ничего общего с серой безликостью остального города. Антон прошел через турникет по временному пропуску, который ему выдали на входе, и оказался в просторном холле с полом из светлого камня и стойкой ресепшена, за которой сидела девушка в строгом костюме. — Антон Шастун, на собеседование, — сказал он, чувствуя себя не в своей тарелке. Девушка сверилась с планшетом, кивнула и указала на лифты. — Четвертый этаж, кабинет 412. Вас встретят. Лифт поднимался бесшумно. Антон разглядывал свое отражение в зеркальных стенах — высокий, нескладный, в застиранной куртке и джинсах, которые он носил уже третий год. Светлые кудри, непослушные и вечно торчащие в разные стороны, влажные от дождя. Зеленые глаза с темными кругами под ними — результат бессонной ночи, которую он провел, листая учебники и пытаясь унять растущее беспокойство. Двери открылись в коридор, освещенный холодным белым светом. Пахло дезинфекцией, стерильностью, чем-то клиническим. Антон прошел по коридору, мимо закрытых дверей с табличками, на которых значились фамилии и должности, и постучал в кабинет 412. — Войдите, — раздалось изнутри. Голос был низким, спокойным, с легкой хрипотцой, которая почему-то заставила Антона напрячься еще больше. В кабинете за столом сидел мужчина. Антон не сразу понял, почему его взгляд зацепился за эту фигуру, почему воздух в комнате вдруг стал плотнее, а ладони — влажными. Потом он осознал: это было лицо, которое не забывают. Идеально уложенные темные волосы, слегка вьющиеся на концах, прямой нос, четкая линия скул, голубые глаза — такого оттенка, какой бывает у северного моря в ясный день, когда солнце пробивается сквозь облака и превращает воду в расплавленное стекло. Мужчина был красив той холодной, почти пугающей красотой, которая не предполагает тепла, только расстояние. Он поднялся из-за стола. Ростом он был почти с Антона, может, чуть ниже, но сложен иначе — плотно, спортивно, с той уверенной тяжеловесностью, которая бывает у людей, привыкших к физической нагрузке. Белый лабораторный халат сидел на нем безупречно, под ним угадывалась темная водолазка. — Антон Шастун? — спросил он, и в голосе мелькнуло что-то — может быть, удивление, а может, иное чувство, которое Антон не смог определить. — Проходите, садитесь. Антон сел на стул напротив стола, чувствуя себя огромным и неуклюжим в этом выверенном, стерильном пространстве. — Я Арсений Сергеевич Попов, руководитель исследовательской группы. Вы интересуетесь участием в испытаниях? Кисть руки, лежащей на столе, была крупной, с длинными пальцами, без единого украшения. Антон заметил, что мужчина не носит обручального кольца. Эта деталь возникла в сознании сама собой, и он тут же отогнал ее, разозлившись на себя. — Да, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я студент химического факультета, третий курс. Мне нужны деньги. И я хотел бы знать, что именно мне будут вводить. Попов смотрел на него с непроницаемым выражением. Глаза — этот холодный, пронзительный синий — изучали его лицо, фигуру, даже, казалось, то, что скрывалось за внешним. Антону стало не по себе от этого взгляда, будто его раздели до костей, до самых потаенных мыслей. — Понимаю, — сказал Попов после долгой паузы. — Вся информация о препарате содержится в документах, которые вы подпишете в случае согласия. Но в общих чертах — это экспериментальная вакцина, стимулирующая определенные участки иммунной системы. Предварительные исследования на животных дали положительные результаты. Теперь нужны добровольцы. — Стимулирующая что? — уточнил Антон, чувствуя, как в голове начинают складываться химические формулы, возможные механизмы воздействия, вероятные побочные эффекты. Попов сделал паузу, словно решая, сколько информации можно выдать. — Системы распознавания. Речь идет о рецепторах, которые отвечают за идентификацию определенных биомаркеров. Если упрощать — вакцина обучает иммунитет быстрее и точнее распознавать чужеродные агенты. Антон нахмурился. Это звучало… нестандартно. Большинство вакцин работают с конкретными патогенами, а не с системой в целом. — А если иммунитет начнет атаковать собственные клетки? — спросил он. — Аутоиммунные реакции — самый вероятный риск при такой стимуляции. В комнате повисла тишина. Попов смотрел на него с выражением, которое можно было принять за уважение, если бы Антон был склонен к оптимизму. — Вы хорошо учитесь, — сказал Попов, и в его голосе не было насмешки. — Да, риск существует. Поэтому мы тщательно отбираем добровольцев и наблюдаем за ними после введения препарата. Две недели в стационаре под постоянным контролем. Если возникнут осложнения — купируем. — А если не купируете? — Антон задал вопрос, зная, что правильного ответа на него не существует. Попов молчал несколько секунд. Потом сказал: — Тогда мы будем использовать все доступные методы лечения. Но, как показывает статистика, тяжелые осложнения на этой стадии испытаний случаются в одном проценте случаев. Один процент. Антон знал, что это означает. Один шанс из ста, что все пойдет не так. Один шанс из ста, что он проснется с разрушенным иммунитетом или, того хуже, с телом, которое начнет пожирать само себя. Но он также знал, что без денег его шансы на нормальную жизнь стремятся к нулю. Стипендия не покрывает даже базовых потребностей, родители не могут больше помогать, а совмещать учебу с работой на полный день — значит, потерять и то, и другое. — Я согласен, — сказал Антон. Попов снова посмотрел на него тем же тяжелым, изучающим взглядом. И в этом взгляде, за всей его холодной отстраненностью, Антону почудилось что-то еще — то, что он не смог бы назвать, даже если бы очень захотел. — Тогда перейдем к документам, — сказал Попов, выдвигая ящик стола и доставая папку с бумагами. --- Они подписывали договор больше часа. Антон читал каждый пункт, каждую строчку, задавал вопросы, на которые Попов отвечал с терпением, неожиданным для человека, чье время явно стоило дорого. Антон подписывал согласие на обработку персональных данных, на проведение медицинских процедур, на изъятие образцов крови, на круглосуточное наблюдение, на неразглашение информации о ходе испытаний. Последний пункт был выделен жирным шрифтом и сопровождался предупреждением: в случае нарушения конфиденциальности компания оставляет за собой право применить меры, предусмотренные законодательством, включая взыскание материального ущерба и привлечение к ответственности поручителей. — Поручителей? — переспросил Антон, вглядываясь в текст. — Стандартная практика для участников, не достигших совершеннолетия, — пояснил Попов. — В вашем случае это формальность. Но пункт присутствует. Антон кивнул, пробегая глазами цифры в разделе о штрафных санкциях. Суммы были внушительными — настолько, что даже просто читать их было страшно. Он понимал: если нарушит условия, пострадает не только он. Подписывая этот договор, он ставил под удар и родителей, чьи данные тоже значились в графе поручителей. Но сейчас, когда он сидел здесь, перед выбором, от которого зависело его ближайшее будущее, отступать было некуда. Антон взял ручку и подписал. --- Первый укол сделали на следующий день. Антона привезли в лабораторию рано утром. Он прошел полный медосмотр — забор крови, кардиограмму, проверку рефлексов, опрос о хронических заболеваниях и аллергиях. Все показатели были в норме. «Идеальный кандидат», — сказала медсестра, заполняя карту. Его проводили в палату — маленькую, но чистую, с кроватью, тумбочкой, телевизором на стене. Окно выходило во внутренний двор, где росли какие-то кустарники, уже сбросившие листву. В комнате было тихо, только вентиляция гудела где-то за потолком, создавая ровный, усыпляющий фон. В полдень пришел Попов. Он был без халата, в темно-сером свитере и черных брюках, и без этого лабораторного облачения казался другим. Более живым, что ли? Антон поймал себя на мысли, что разглядывает его руки, когда тот ставил на тумбочку металлический кейс. — Готовы? — спросил Попов, открывая замки. Внутри кейса на стерильной салфетке лежал шприц. Жидкость в нем была прозрачной, почти незаметной, только легкая опалесценция выдавала, что это не просто физраствор. Антон кивнул, сжав зубы. Он не боялся уколов, но сейчас, когда игла должна была войти в его вену, он чувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Не от страха. От понимания, что обратного пути нет. Попов подошел ближе. Антон вытянул руку, и тот наложил жгут, нащупал вену — профессионально, уверенно, без лишних движений. Игла вошла легко, почти незаметно. Антон смотрел, как поршень медленно опускается, как прозрачная жидкость исчезает в его крови, смешиваясь с тем, что делает его живым. — Все, — сказал Попов, извлекая иглу и прижимая к месту укола ватный шарик. — Теперь наблюдение. Он убрал шприц в контейнер для биологических отходов, снял жгут и отступил на шаг. — Если почувствуете что-то необычное — жар, головокружение, тошноту, боль в суставах — сразу зовите медсестру, — сказал он уже деловым тоном. — Кнопка вызова на тумбочке. Антон кивнул, чувствуя, как во рту пересыхает. Он ждал хоть каких-то ощущений — покалывания, тепла, хотя бы легкого головокружения. Но ничего не происходило. Организм принял чужеродный белок так же спокойно, как принимал витамины или физиологический раствор. Никакой реакции. Попов задержался на пороге, обернулся. Его взгляд скользнул по лицу Антона, задержался на глазах, и в этом коротком мгновении Антону показалось, что он видит в холодной синеве что-то похожее на разочарование. Но длилось это не дольше удара пульса, и уже в следующую секунду Попов вышел, закрыв за собой дверь с тихим, почти неслышным щелчком. --- Первые три дня ничего не происходило. Антон сдавал анализы, гулял по коридору под присмотром медсестер, читал учебники, которые ему принесли из общежития. Ему даже удалось немного подготовиться к предстоящей сессии, хотя мысли то и дело ускользали в сторону, возвращаясь к тому, что происходило — или, точнее, не происходило — с его организмом. Он ждал симптомов, но их не было. Ни температуры, ни слабости, ни местной реакции на месте укола. Вакцина вошла в его кровь и словно растворилась, не оставив следа. Медсестры делали заборы крови каждое утро, и Антон видел, как они перешептываются, глядя на результаты анализов. Ему не говорили подробностей, но по их лицам он понимал: что-то идет не по плану. На четвертый день его вызвали на дополнительный осмотр. Антон спустился на второй этаж, в лабораторию функциональной диагностики, где ему сделали еще один забор крови и попросили пройти через аппарат МРТ. Он лежал в узкой трубе, слушая ритмичный стук томографа, и думал о том, что все эти исследования, вероятно, стоят дороже, чем заплатят ему. Зачем компании вкладывать столько средств в одного добровольца? Что они ищут? И, главное, почему вакцина не сработала так, как ожидалось? — Вы можете идти, — сказала медсестра, когда процедура закончилась. — Результаты придут к вечеру. Антон вернулся в палату и сел на кровать, чувствуя странное разочарование. Он пришел сюда за деньгами, и деньги он получит в любом случае — договор гарантировал оплату независимо от результатов. Но какая-то часть его, та, что всегда любила решать загадки и находить ответы, хотела понять, что именно ввели в его тело и почему это не подействовало. Вечером пришел Попов. Он вошел без стука, с папкой в руках, и его лицо было таким же непроницаемым, как и в первый день. Но в движениях чувствовалась какая-то усталость, не физическая — та, что копится в голове, когда долго не можешь найти решение. — Результаты ваших анализов, — сказал он, садясь на стул напротив. — Все показатели в норме. Вакцина не вызвала никакой реакции. Антон ждал продолжения, но Попов молчал, разглядывая свои руки, лежащие на папке. — Это плохо? — спросил Антон, когда пауза затянулась. Попов поднял на него взгляд. В синих глазах не было разочарования — скорее, задумчивость, смешанная с чем-то, что можно было принять за досаду. — Это неожиданно, — сказал он. — Предварительные исследования показывали, что препарат активен в девяноста процентах случаев. Ваш организм оказался устойчив к его воздействию. — То есть вакцина не сработала? — Не сработала. Ни положительного эффекта, ни отрицательного. Ваша иммунная система просто… не заметила ее. Антон не знал, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, отсутствие побочных эффектов — это хорошо. С другой — он провел здесь четыре дня, и все это время в его крови находилось неизвестное вещество, которое, как выяснилось, не сделало ровным счетом ничего. — Что теперь? — спросил он. Попов закрыл папку и посмотрел на него с выражением, которое Антон не смог прочитать. — Вы получите полную оплату, как и было обещано. Через два дня мы завершим наблюдение и выпишем вас. Договор выполнен. Антон кивнул, чувствуя, как напряжение, которое он носил в себе все эти дни, начинает понемногу отпускать. Деньги будут. Родителям он сможет отправить хотя бы часть. Учеба продолжается, жизнь идет своим чередом. Но почему-то, глядя на Попова, который сидел напротив с видом человека, привыкшего контролировать все вокруг и сейчас столкнувшегося с тем, что не поддается контролю, Антон чувствовал странное сожаление. Не о том, что вакцина не сработала. О чем-то другом, о чем он не мог бы сказать словами, даже если бы очень захотел. — Спасибо, — сказал Антон, не зная, за что именно благодарит. Попов кивнул и поднялся. На пороге он обернулся, и в свете коридорной лампы его лицо на мгновение показалось Антону не таким холодным, как прежде. — Мы продолжим разработки, — сказал он, и в голосе мелькнуло что-то, похожее на неуверенность, — мы будем рады видеть вас снова. Возможно, следующая версия препарата окажется более эффективной. Антон не ответил. Дверь закрылась, и он остался один в белой комнате, слушая, как за окном шумит дождь, и чувствуя, как где-то в груди, на самой границе сознания, зарождается что-то, чему еще предстоит стать понятным. --- Через два дня Антон получил деньги. Конверт с наличными вручила ему медсестра вместе с выпиской, в которой сухими медицинскими терминами было сказано, что испытание завершено, отклонений в состоянии здоровья не выявлено, претензий к качеству оказанных услуг нет. Он вышел из здания «НордБиоТех» под мелкий, надоедливый дождь, который шел здесь, казалось, бесконечно, и глубоко вдохнул сырой, тяжелый воздух. В кармане куртки лежали деньги — целое состояние, которое решит все его проблемы на ближайшие полгода. В голове — пустота после бессонных ночей и постоянного напряжения. В груди — странное, щемящее чувство, которого не было до того, как он переступил порог этой лаборатории. Он обернулся. Стеклянный куб стоял за его спиной, отражая серое небо, и в каждом окне ему чудилось чье-то присутствие. Но он знал, что это просто игра воображения. Попов сейчас в своем кабинете, разбирает результаты неудачного эксперимента, планирует следующий, ищет новых добровольцев, чьи организмы окажутся менее устойчивыми к его вакцине. Антон отвернулся и пошел к автобусной остановке. Дождь усиливался, капли стекали по воротнику куртки за шиворот, заставляя его ежиться и ускоряться. Внутри, в самом центре, там, где должно было поселиться облегчение, зияла пустота, которую он не смог назвать. --- В своей комнате Антон пересчитал деньги трижды. Сто пятьдесят тысяч — все до копейки. Он отложил половину в конверт для родителей, написал короткое сообщение: «Все хорошо, нашел подработку, не переживайте». Остальное разделил на оплату общежития, продукты и одежду. Позов зашел вечером. Он стоял в дверях, разглядывая Антона, который сидел за столом и пытался вникнуть в конспекты по физической химии. — Ну как? — спросил он, присаживаясь на край кровати. — Не отрастил вторую голову? Антон усмехнулся, откладывая ручку. — Нет, все в порядке. Вакцина не сработала. Просто… ничего. — Повезло, — сказал Позов, и в его голосе не было иронии. — Могло быть хуже. — Могло, — согласился Антон. — Но теперь у меня есть деньги. И я могу спокойно учиться дальше. Он не стал рассказывать про Попова. Про то, как тот смотрел на него в первый день, про странное чувство, которое не проходило до сих пор, про пустоту, которая поселилась в груди и которую он не мог заполнить ни учебой, ни деньгами, ни привычным ритмом жизни. Эти слова не имели формы, не подчинялись логике, и Позов, с его рациональным умом, не понял бы их. Антон сам себя не понимал. — Ладно, — сказал Позов, поднимаясь. — Рад, что все обошлось. Если что — звони. Он вышел, и Антон остался один. За окном шумел дождь, где-то в коридоре хлопала дверь, пахло дешевым чаем и сыростью. Обычная жизнь возвращалась на круги своя. Но Антон сидел и смотрел на свои руки, на то место, куда четыре дня назад вошла игла, и думал о том, что, возможно, вакцина все-таки сработала. Только не так, как ожидали ученые. Не на физическом уровне. Где-то глубже, там, где заканчивается химия и начинается что-то другое, чему он пока не мог найти названия. Он не знал, что это было. Не знал, что с этим делать. Знал только, что через несколько месяцев, когда деньги будут потрачены, а сессия сдана, он, возможно, снова наберет номер, указанный в объявлении. Не потому, что ему нужны были деньги. А потому, что ему нужно было понять, что именно поселилось в его груди в тот день, когда прозрачная жидкость вошла в его вену, и почему пустота, оставшаяся после нее, продолжает болеть. --- Арсений Попов сидел в своем кабинете, разглядывая результаты анализов, которые лежали перед ним на столе. Цифры, графики, показатели — все говорило о том, что эксперимент не удался. Вакцина не вызвала никакой реакции. Организм добровольца проигнорировал ее так же равнодушно, как игнорировал бы физраствор. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. За последние три года это был уже двенадцатый доброволец, и двенадцатый раз формула не работала. Он менял концентрации, модифицировал вектор доставки, пересобирал молекулярные структуры — но результат всегда был одним и тем же. Или тяжелые осложнения, или полное отсутствие эффекта. Золотой середины не существовало. А этот парень — высокий, светловолосый, с огромными зелеными глазами, в которых читались и ум, и настороженность, и какая-то странная, почти детская открытость — был особенным. Не потому, что его организм оказался устойчив к препарату. А потому, что, глядя на него, Арсений впервые за долгое время почувствовал что-то, кроме привычной профессиональной отстраненности. Это было нелепо. Глупо. Он — ученый, который посвятил свою жизнь изучению феномена соулмейтов, который знал о генетических маркерах и нейрохимических связях больше, чем кто-либо в этой стране. Он не верил в сказки о судьбе и предопределении. Он верил в формулы, в данные, в результаты экспериментов. И эти результаты говорили ему, что феномен соулмейтов — это генетическая аномалия, которая встречается все реже и в конце концов исчезнет, как исчезают все рудиментарные признаки в процессе эволюции. Но когда он смотрел на Антона Шастуна, когда тот задавал свои вопросы — умные, точные, выдающие в нем человека, который понимает химию не хуже, чем выпускник профильного вуза, — в груди Арсения что-то сжималось. Не от вакцины. От чего-то другого, древнего, глубоко запрятанного в тех участках генома, которые он сам изучал годами. Он открыл глаза и взял в руки лист с результатами МРТ. Снимок мозга добровольца лежал внизу стопки. Арсений смотрел на него, на эти серые извилины, на структуры, которые управляли всем, чем был этот человек — его мыслями, чувствами, памятью, — и думал о том, что если бы вакцина сработала, если бы она активировала те самые участки, которые он пытался заставить работать уже три года, то, возможно, он наконец-то получил бы ответ на вопрос, который мучил его с детства. Почему одни люди находят свою пару, а другие — нет? Почему феномен соулмейтов, который когда-то был нормой, сейчас становится редчайшей аномалией? И можно ли его воспроизвести искусственно? Антон Шастун ушел. Деньги получил, договор выполнил. Больше они не увидятся. Арсений должен был радоваться — эксперимент прошел без осложнений, доброволец здоров, компания выполнила свои обязательства. Но вместо радости он чувствовал только пустоту, похожую на ту, что, наверное, испытывает альпинист, который готовился к восхождению всю жизнь, а вершина оказалась просто миражом. Он убрал бумаги в сейф, выключил свет и вышел в коридор. Лаборатория затихала — лампы гасились одна за другой, уборщицы возились в дальних кабинетах, охрана проверяла замки. Обычный вечер в обычном научном центре, где каждый день проводятся эксперименты, которые никому не нужны, и ищутся ответы на вопросы, которые никто не задает. Арсений сел в машину, завел двигатель и выехал на пустынный проспект. Дождь все еще шел, размывая свет фонарей, превращая город в размытое, акварельное пятно. Он ехал не домой — в свои тридцать три он давно привык называть домом пустую квартиру с идеальным порядком и тишиной, которая давила на уши каждую ночь. Он ехал к Сергею Матвиенко, своему единственному другу, который не задавал лишних вопросов и всегда находил нужные слова. Серега встретил его на пороге, в спортивных штанах и растянутой футболке, с кружкой чая в руке. — По лицу вижу, что опять неудача, — сказал он, пропуская Арсения в квартиру. — Заходи, чайник только что вскипел. Арсений прошел на кухню, сел за стол и уставился в окно, за которым виднелись огни ночного города. Серега поставил перед ним чашку, присел напротив и молча ждал. — Двенадцатый, — сказал наконец Арсений. — Никакой реакции. Как будто физраствор влили. — Может, оно и к лучшему? — осторожно спросил Серега. — Без осложнений, без последствий. Деньги получил, ушел довольный. — Я не о деньгах, — резко сказал Арсений и тут же прикусил язык. Серега не заслуживал его раздражения. — Прости. Я просто… устал. — Знаю, — сказал Серега, и в его голосе не было осуждения. — Ты уже три года этим занимаешься. Может, пора признать, что твоя теория не работает? Арсений молчал. Он не мог признать это. Не потому, что боялся поражения. А потому, что если его теория не работает, если соулмейтов нельзя создать искусственно, если это явление действительно исчезает, уходя в прошлое вместе с динозаврами и прочими реликтами, то что остается ему? Работа в лаборатории, пустая квартира, вечера в одиночестве. И вечная, тянущая пустота там, где должно быть что-то — или кто-то — кого он искал всю сознательную жизнь. — Мне нужен этот эксперимент, — сказал он, не глядя на друга. — Не для отчета. Для себя. Серега понимающе кивнул. Он был одним из немногих, кто знал, почему Арсений занялся этим исследованием. Не ради денег, не ради славы, не ради научных степеней. А потому, что в тридцать три года, имея все — деньги, положение, уважение коллег, — он чувствовал себя так, будто живет лишь наполовину. Будто где-то в мире есть недостающая часть, без которой все остальное не имеет смысла. — Тот парень, — сказал Серега, помолчав, — как он? Арсений поднял голову. Вопрос был не о том, как прошел эксперимент. Серега спрашивал о другом. — Молодой. Студент. Химик, — ответил Арсений, и каждое слово давалось ему с трудом. — Умный. Задавал правильные вопросы. Смотрел на меня так, будто… Он замолчал, не зная, как закончить фразу. «Будто видел меня», — вертелось на языке, но звучало это слишком пафосно, слишком по-детски, слишком… правильно. — Ты его запомнил, — констатировал Серега. — Я запоминаю всех добровольцев, — отрезал Арсений, но оба знали, что это неправда. Он не помнил лиц предыдущих одиннадцати. Только цифры в отчетах, только результаты анализов. А этого — этого он помнил до мельчайших деталей: как падали на лоб мокрые кудри, как он морщил нос, когда читал мелкий шрифт договора, как его глаза сузились, когда он спросил про аутоиммунные реакции. И как он смотрел на Арсения в тот момент, когда игла входила в вену — с доверием, которого Арсений не заслуживал. — Может, стоит с ним связаться? — спросил Серега осторожно. — Не как с добровольцем. Как… — Как с соулмейтом? — закончил за него Арсений, и в его голосе прозвучала горечь. — Я не верю в это, Серега. Я ученый. Я знаю, что соулмейтов больше не существует. Или почти не существует. Вероятность того, что случайный доброволец окажется моей парой, меньше, чем… — Чем что? — спросил Серега, когда Арсений замолчал. — Чем ничего, — сказал Арсений. — Эта вероятность стремится к нулю. Он поднялся, поставил чашку в раковину и направился к выходу. — Останься, — сказал Серега ему в спину. — Переночуешь у меня, завтра разберешься. — Не могу, — ответил Арсений, не оборачиваясь. — Завтра утром нужно быть в лаборатории. Нужно пересчитать концентрации. Возможно, в тринадцатый раз повезет. Он вышел в ночь, где дождь наконец прекратился, оставив после себя влажный, холодный воздух и лужи, в которых отражались редкие звезды. Сел в машину, но не заводил двигатель, а просто сидел, глядя на темное небо, и думал о том, что, возможно, Серега прав. Возможно, ему стоит признать поражение. Закрыть проект. Найти другую работу. Жить нормальной жизнью, как все. Но когда он закрывал глаза, перед ними вставало лицо Антона Шастуна — светлые кудри, зеленые глаза, испуганное, но упрямое выражение, — и он понимал, что не сможет. Не потому, что верит в чудо. А потому, что впервые за долгое время ему захотелось, чтобы чудо существовало.