Моя душа не станет твоей никогда

Звонок от Арсения Попова застал Антона врасплох. Он сидел в комнате общежития, переписывая конспект по органической химии, когда телефон завибрировал, высветив незнакомый номер. Антон колебался несколько секунд, прежде чем ответить — внутреннее чутье подсказывало, что ничего хорошего этот разговор не принесет. — Антон Шастун? — голос в трубке был низким, спокойным, с той легкой хрипотцой, которую Антон узнал бы из тысячи. — Это Арсений Попов. Антон замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, разгоняя кровь по венам. Он не ожидал звонка. Не ожидал, что Попов будет искать его. После всех этих «случайных» встреч, после странных взглядов, после того, как он видел его во сне каждую ночь, этот звонок был одновременно и желанным, и пугающим. — Здравствуйте, — сказал Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Чем обязан? — Я звоню по поводу повторных исследований, — сказал Попов, и в его голосе не было ничего, кроме деловой интонации. — У нас появился новый образец вакцины. Я хотел бы предложить вам поучаствовать. Антон сжал телефон так, что побелели костяшки. Новый образец. Снова укол, снова наблюдение, снова эта лаборатория, этот человек, эти чувства, от которых он не мог спрятаться даже во сне. — Я подумаю, — сказал он, хотя уже знал ответ. — Оплата будет такой же, — добавил Попов, будто это было главным. — Исследования займут около двух недель. — Я понял. Я перезвоню. Он отключил звонок и долго сидел, глядя на потухший экран. Внутри боролись два чувства — страх и желание. Страх снова оказаться в этом месте, рядом с этим человеком, который вызывал в нем такую бурю эмоций. И желание — увидеть его снова, почувствовать его присутствие, понять, что же на самом деле происходит между ними. Он набрал номер Позова. — Нужно поговорить, — сказал он, когда друг ответил. — Срочно. --- Позов пришел через двадцать минут, с папкой в руках и выражением лица, которое Антон научился читать как «у меня есть новости». Они сели на кровати, и Антон рассказал о звонке. — Новый образец вакцины, — повторил Позов, задумчиво потирая подбородок. — Интересно. Ты согласишься? — Не знаю, — честно ответил Антон. — С одной стороны, я не хочу туда возвращаться. С другой... Он замолчал, не зная, как объяснить то, что творилось у него внутри. Притяжение. Необъяснимое, нелогичное, почти болезненное притяжение к месту, где люди страдали. И к человеку, который заставлял его ненавидеть себя за то, что он не может ненавидеть его. — С другой стороны, это шанс, — сказал Позов, и в его глазах мелькнул холодный, расчетливый блеск. — Ты будешь внутри. Сможешь увидеть больше, чем с улицы. Узнать, что на самом деле происходит. Антон посмотрел на друга. Димка был прав — это был шанс. Шанс понять, чем на самом деле занимается лаборатория, кто эти люди с мешками на головах, какую роль во всем этом играет Попов. Шанс, который не представится больше. — Ты думаешь, я должен согласиться? — спросил Антон. — Я думаю, ты должен быть осторожен, — ответил Позов. — Но да. Соглашайся. Я буду на связи. Если что-то пойдет не так — я приду. Антон кивнул, чувствуя, как внутри разгорается знакомое, тревожное пламя. Он взял телефон, набрал номер Попова и сказал: — Я согласен. --- Через три дня Антон снова переступил порог стеклянного куба на Южном проспекте. Внутри было всё так же — стерильно, бело, пахло дезинфекцией и холодной электроникой. Медсестра провела его в ту же палату, что и в прошлый раз, взяла анализы, проверила давление, задала стандартные вопросы. Попов появился только вечером. Он вошел без стука, в белом халате, с планшетом в руках, и остановился на пороге, глядя на Антона. В его глазах было что-то, чего Антон не мог прочитать — напряжение? Сомнение? Или что-то более глубокое, более личное? — Завтра утром сделаем МРТ, — сказал Попов, проходя к столику и открывая ноутбук. — Потом — вакцина. Наблюдение, как обычно. — Хорошо, — ответил Антон, чувствуя, как между ними повисает напряжение, которое можно было резать ножом. Попов что-то печатал, не поднимая глаз. Антон смотрел на его руки — длинные пальцы, быстрые движения, безупречные ногти. Он представлял, как эти руки касаются его, и от этих мыслей становилось жарко, хотя в палате было прохладно. — Вы что-то хотели еще? — спросил Антон, когда молчание затянулось. Попов поднял голову. Их взгляды встретились, и в этот короткий миг Антону показалось, что он видит в голубых глазах что-то, чего раньше не замечал. Усталость. Одиночество. Желание, которое он не решался назвать. — Нет, — сказал Попов, закрывая ноутбук. — Отдыхайте. Завтра будет долгий день. Он вышел, и Антон остался один, чувствуя, как сердце колотится о ребра, а в голове крутится одна и та же мысль: «Что происходит? Что между нами происходит?» --- МРТ сделали рано утром. Антон лежал в узкой трубе, слушая ритмичный стук томографа, и старался не думать о том, что сканер видит то, что скрыто от глаз. Его мозг, его мысли, его чувства — всё это теперь было доступно для всех. После процедуры его отвели в палату, и до вечера он ничего не делал — читал, смотрел в потолок, пытался не сходить с ума от безделья. Попов не появлялся, и это было и облегчением, и разочарованием одновременно. Вакцину ввели на следующий день. Антон смотрел, как прозрачная жидкость исчезает в его вене, и чувствовал — ничего. Ни жара, ни холода, ни покалывания. Только пустота, которая заполняла его изнутри. — Никакой реакции, — сказал Попов, убирая шприц. — Как и в прошлый раз. — Может, я иммунен к вашим вакцинам? — спросил Антон, и в его голосе прозвучала горькая ирония. Попов посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Возможно, — сказал он. — Или возможно, мы ищем не то. Он вышел, и Антон остался один, чувствуя, как внутри, в самом центре, пульсирует странное, незнакомое ощущение. Как будто вакцина всё же что-то сделала. Только не с его телом. С чем-то другим. --- Результаты МРТ пришли через два дня. Арсений сидел в своем кабинете, глядя на снимки, и не верил своим глазам. Изменения были незначительными — настолько, что любой другой исследователь мог бы их не заметить. Но Арсений смотрел на эти снимки каждый день в течение многих лет. Он знал, как выглядит норма. И знал, как выглядят отклонения. У Антона активировались зоны мозга, которые у большинства людей оставались в спящем состоянии. Те самые зоны, которые отвечали за формирование связи между соулмейтами. Участки, которые должны были реагировать на присутствие пары, на ее эмоции, на ее мысли. Они горели на снимках, как маленькие звезды — слабо, но определенно. Арсений откинулся на спинку кресла, чувствуя, как в груди разливается тепло. Это не было доказательством — слишком мало данных, слишком слабый сигнал. Но это было указанием. Направлением, в котором стоило двигаться. Антон был особенным. И Арсений чувствовал это каждой клеткой своего тела. --- В ту ночь он не спал. Сидел в кабинете, пересматривая снимки, пока за окном не стемнело, а потом встал и пошел в палату к Антону. Он не знал, зачем идет. Не знал, что скажет. Знал только, что не может больше сидеть на месте, что его тянет туда, с такой силой, что сопротивляться бесполезно. Антон не спал. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в окно, за которым была только темнота. Когда дверь открылась, он вздрогнул, обернулся, и в его глазах мелькнул страх — и что-то еще, что заставило сердце Арсения биться быстрее. — Не спится? — спросил Арсений, закрывая за собой дверь. — Вам тоже, — ответил Антон, и в его голосе не было вражды, только усталость. Арсений подошел к кровати, остановился в шаге от нее, чувствуя, как между ними натягивается невидимая нить. Он смотрел на Антона — на его светлые кудри, растрепанные после долгого дня, на зеленые глаза, которые смотрели на него с такой тоской, что у него перехватывало дыхание. — Я видел ваши снимки, — сказал Арсений, и голос его был тихим, почти шепотом. — В вашем мозге произошли изменения. Антон напрягся, но не отвел взгляд. — Что это значит? — спросил он. — Я не знаю, — честно ответил Арсений. — Но я хочу понять. Он сделал шаг вперед, потом еще один, и теперь между ними было не больше вытянутой руки. Антон смотрел на него снизу вверх — и в этом взгляде было что-то, что разрушало все барьеры, которые Арсений строил годами. — Почему вы здесь? — спросил Антон, и голос его дрожал. — Зачем вы пришли? Арсений не ответил. Он не знал, что сказать. Все слова, которые он мог произнести, казались фальшивыми, недостаточными, неправильными. Вместо этого он протянул руку и коснулся лица Антона — осторожно, будто боялся сделать больно. Антон замер. Его глаза расширились, дыхание перехватило. Арсений чувствовал под пальцами тепло чужой кожи, биение пульса, которое отдавалось в его собственных венах. — Что вы делаете? — прошептал Антон, но не отстранился. Арсений наклонился ближе. Он не планировал этого. Не хотел. Знал, что это неправильно, опасно, что это может разрушить всё. Но когда его губы коснулись губ Антона, мир перестал существовать. Поцелуй был мягким, почти невесомым — сначала. Но потом Антон ответил, и это было как удар током, как вспышка света, как рождение новой вселенной. Арсений чувствовал всё — страх Антона, его желание, его растерянность. И свои собственные чувства — тоску, надежду, отчаяние — которые больше не были его одними. Он отстранился, тяжело дыша, и посмотрел в глаза Антона. В них стояли слезы. — Ты чувствуешь? — спросил Арсений, и голос его был хриплым. — Ты чувствуешь меня? Антон кивнул, не в силах говорить. Он чувствовал. Впервые в жизни он чувствовал чужое присутствие внутри себя — не как мысль, не как образ, а как живое, дышащее существо. И этим существом был Арсений. — Мы соулмейты, — сказал Арсений, и в его голосе было удивление, смешанное с облегчением и ужасом одновременно. — Вот почему вакцина не сработала. Она была не нужна. Связь уже была. Просто мы не знали. Антон закрыл глаза, чувствуя, как слезы текут по щекам. Он не хотел этого. Не просил об этом. Он должен был ненавидеть этого человека, а вместо этого чувствовал его как часть себя. — Это ничего не меняет, — сказал он, открывая глаза. — Ты делаешь ужасные вещи. Ты мучаешь людей. Я не могу… Он не закончил, потому что в этот момент за дверью раздался шум. Крики. Топот. Лязг металла. Арсений обернулся, и в его глазах мелькнула тревога. Он вышел в коридор, и Антон, не думая, последовал за ним. То, что он увидел, заставило кровь застыть в жилах. По коридору бежал человек — тот самый, которого привезли в мешке несколько дней назад. Его руки были свободны, но лицо было бледным, глаза безумными. За ним гнались охранники в черных куртках, и этот человек, этот живой, настоящий человек, кричал: — Помогите! Они держат нас здесь! Помогите! Антон замер, не в силах пошевелиться. Он смотрел, как охранники настигают беглеца, как они валят его на пол, как надевают наручники, как он бьется, пытаясь вырваться, и кричит — снова и снова, пока один из охранников не зажимает ему рот рукой. — Отведите его обратно, — сказал Арсений, и голос его был ледяным. Охранники подняли человека и поволокли его по коридору. Он больше не кричал — может быть, понял, что бесполезно. Но его глаза, широко раскрытые, полные ужаса, смотрели на Антона, пока дверь не закрылась, отделяя их. Антон стоял, глядя на пустой коридор, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Невидимая нить, которая только что связала его с Арсением, теперь жгла, причиняла боль, напоминала о том, что он связан с чудовищем. Он повернулся к Арсению. В глазах его была такая ненависть, что тот сделал шаг назад. — Ты видел? — спросил Антон, и голос его дрожал. — Ты видел, что они сделали? Ты с ними заодно! — Антон, я могу объяснить, — начал Арсений, но Антон перебил его. — Объяснить? Что ты можешь объяснить? Что ты держишь людей против их воли? Что ты ставишь на них эксперименты? Что ты — чудовище? — Это не так просто, — сказал Арсений, и в его голосе впервые прозвучали нотки отчаяния. — Я не хотел… — Ты не хотел? — закричал Антон, и слезы хлынули из его глаз. — Ты — ученый. Ты должен был знать, что это неправильно. Ты должен был остановить их. Но ты не остановил. Ты участвовал. Ты смотрел, как они страдают, и ничего не делал. Он схватил Арсения за грудки, притянул к себе, чувствуя, как гнев и боль разрывают его изнутри. — Я чувствую тебя, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого не менее страшным. — Я чувствую твою тоску, твое одиночество, твою надежду. И знаешь что? Мне плевать. Ты не заслуживаешь того, чтобы быть с кем-то. Ты не заслуживаешь любви. Он отпустил Арсения, отступил на шаг. — Моя душа не станет твоей никогда, — сказал он, и каждое слово было как пощечина. — Никогда, слышишь? Я лучше буду один, чем с таким, как ты. Он замолчал, чувствуя, как силы покидают его. Слезы текли по лицу, и он не вытирал их, не стыдился. Пусть видит. Пусть знает, что наделал. — Я хочу домой, — сказал он. — Отпусти меня. Я не буду никому рассказывать, что видел. Просто отпусти. Арсений стоял, глядя на него, и в его глазах было столько боли, что Антон почти поверил — почти — что он сожалеет. — Я не могу, — сказал Арсений, и голос его был глухим. — Контракт действует еще неделю. Ты должен оставаться под наблюдением. — Это не из-за контракта, — сказал Антон, и в его голосе была горечь. — Ты боишься, что я расскажу. Ты боишься, что я пойду в полицию. Ты боишься, что твоя тайна выйдет наружу. Арсений промолчал. Он не мог отрицать — это было правдой. Но была и другая правда, о которой он не решался сказать. Он не хотел отпускать Антона не только из-за контракта. Он боялся, что если Антон уйдет сейчас, то уйдет навсегда. И связь, которая только начала формироваться, оборвется, оставив после себя только боль и пустоту. — Ты останешься здесь, — сказал он, и голос его был твердым. — Это приказ. Антон посмотрел на него с такой ненавистью, что Арсений почувствовал, как она обжигает его через их связь. Потом Антон отвернулся, зашел в палату, лег на кровать и закрыл глаза. — Уходи, — сказал он. — Я не хочу тебя видеть. Арсений постоял несколько секунд, глядя на его сжавшуюся фигуру, потом развернулся и вышел. --- Он не помнил, как добрался до кабинета. В голове шумело, перед глазами стояло лицо Антона — искаженное ненавистью, мокрое от слез. Он чувствовал его боль, его отвращение, его желание разорвать связь, и это было хуже всего, что он когда-либо испытывал. Он сел за стол, закрыл лицо руками и замер. Внутри было пусто — не та пустота, к которой он привык, а другая, новая, рожденная осознанием того, что он нашел то, что искал, и потерял это в тот же миг. Он взял телефон, набрал номер Сереги. — Приезжай, — сказал он, когда друг ответил. — У нас проблемы. --- Серега приехал через полчаса. Он вошел в кабинет, оглядел Арсения — бледного, осунувшегося, с красными глазами — и молча сел напротив. — Что случилось? — спросил он. Арсений рассказал всё. О поцелуе, о связи, о побеге, об истерике Антона, о том, что он чувствует его ненависть и отвращение каждую секунду. Серега слушал, не перебивая, и только когда Арсений замолчал, спросил: — Что ты хочешь делать? — Я не знаю, — честно ответил Арсений. — Я не могу его отпустить. Он видел побег. Он расскажет. — Ты можешь его запугать, — сказал Серега. — Объяснить, что если он заговорит, пострадают его родители. — Нет, — резко сказал Арсений. — Не смей даже предлагать. Серега поднял бровь, но спорить не стал. — Тогда что? Ты не можешь держать его здесь вечно. Контракт закончится через неделю. Он уйдет, и тогда — что? Арсений молчал. Он знал, что Серега прав. Он не мог держать Антона силой. Не мог заставить его молчать. Не мог заставить его любить себя. — Я не знаю, — повторил он, и в голосе его было столько отчаяния, что Серега нахмурился. — Ты влюблен в него, — сказал он не вопросом, а утверждением. Арсений поднял на него глаза. В них было столько боли, что Серега отвел взгляд. — Да, — сказал Арсений. — Влюблен. И это меня убивает. Они сидели в тишине, глядя на светящийся экран ноутбука, на котором застыл снимок МРТ Антона. Маленькие звезды горели на сером фоне, напоминая о том, что связь существует. Что она реальна. Что ее нельзя разорвать, даже если один из них этого хочет. — Что будем делать? — спросил Серега наконец. Арсений закрыл ноутбук, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Думать, — сказал он. — У нас есть неделя. Нужно придумать, как убедить его молчать. И как убедить его, что я не монстр. — А ты не монстр? — спросил Серега, и в его голосе не было осуждения, только любопытство. Арсений открыл глаза. В них была такая тоска, что Серега пожалел о своем вопросе. — Не знаю, — сказал Арсений. — Но я хочу им не быть. Они сидели до утра, перебирая варианты, которые не работали, и решения, которые не вели ни к чему хорошему. А в палате на третьем этаже Антон лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри, в том месте, где поселился Арсений, пульсирует чужое отчаяние, чужой страх, чужое желание исправить то, что уже нельзя исправить. Он ненавидел его. Он хотел, чтобы связь исчезла. Но она не исчезала. Она становилась только сильнее, заполняя собой каждую клетку, каждую мысль, каждое чувство. Антон закрыл глаза и заплакал — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Он плакал о себе, об Арсении, о том, что никогда не сможет быть счастлив, потому что его душа выбрала чудовище. И даже если он отвергнет эту связь, боль останется. Она будет жить в нем всегда, напоминая о том, что он мог иметь — и не захотел. За окном светало. Серый, мутный рассвет разгонял тьму, но внутри Антона было темно. Темно и пусто, как в могиле.