То, что между нами

Другим днём. Даниил проснулся один. Половина кровати рядом была пустой и уже холодной. Артемий, как всегда, ушёл с первыми лучами – туда, куда его звали. То к степнякам, то в город, то к тем, кто ещё надеялся, что его можно спасти. Теперь ещё и госпиталь, бывший театр. Смешно: во время эпидемии они обустраивали его вместе, почти на злости и упрямстве Данковского, а после падения Многогранника рухнул и он сам. От бутылки Даня не отрывался. Говорил лишнее, лечил дерзко, под шафе, с тем самым блеском в глазах, – ars longa, vita brevis, – который пугал даже отчаянных. К нему шли только те, кому уже нечего было терять. Остальные боялись – пьяного доктора и змея, который, казалось, был готов вырезать полгорода ради ещё одного чуда. Выгнали его быстро. В очередной раз. Спасибо, что не сожгли. Жёлтый свет лампы бил прямо в лицо, когда Даня всё ещё кутался в одеяло на своей половине матраса. Дверь распахнулась резко. Оспина вошла с ведром воды и шваброй, не здороваясь. Тряпка зашуршала по полу, ведро брякнуло, вода плеснулась. Она мыла прямо перед кроватью, гремела, отжимала тряпку и швыряла её на пол. – Можете не сейчас? – протянул Даня, не открывая глаз. – Я встану и сам помою. – Помоешь ши, – буркнула Оспина. – Помою. – Десятый час. – Ну и что? – Что-что… Бездельник ши. Даня открыл глаза, сел на кровати. – Господи, да пошли вы вон отсюда. – Би на вас всех готовлю, мою, убираю! Ямар! – взорвалась она. – А он спит до десяти и ничего не делает! – А что я должен делать в этой сранной халупе? – Даня развёл руками. – Зачем здесь вообще что-то делать?! – Бесовестный! – У вас психоз, – резко сказал он. – Diagnōsis simplex. Даже без осмотра. Почитайте… хотя бы что-нибудь. Libido reprimīta требует выхода. Трахаться вы не можете – установки мешают. Оспина замерла. – Да и с кем? – продолжал Даня, уже разгоняясь. – Не с вашими же степняками. Желание остаётся. Natura non fallitur. А вы делаете вид, что нет. Посмотрите на неё. Это же фаллический символ. Говоря вашим языком – хуй, дорогая Оспина. Швабра выскользнула из её рук. Даня захохотал.  В следующую секунду на него обрушилась ледяная вода. – Бохир! – закричала Оспина. Даня резко выдохнул, смахнул воду с лица, мокрые пряди липли ко лбу. – Сука, – процедил он. Удар ногой. Удар неловкий, больше от злости, чем от расчёта, но достаточный. Оспина согнулась, тихо охнула, держась за живот. Ведро с глухим звоном покатилось по полу. Даня стоял посреди комнаты, дрожа – то ли от холода, то ли от ярости. Он машинально сжимал край футболки, выжимая воду, будто это могло что-то исправить. В этот момент на лестнице раздались шаги. Рубин спустился, остановился в дверях, быстро окинул взглядом комнату: мокрый пол, ведро, согнутая Оспина, Данковский – взъерошенный, злой, слишком живой. – Потише можно? – пробормотал он устало, без особого удивления. – Дом всё-таки. Даня повернул голову, усмехнулся криво. – А, зритель подъехал, – бросил он. – Записывай. Потом отчёт составишь. Рубин ничего не ответил. Только поджал губы и посмотрел на Оспину. Даня уже не смотрел на них. Он схватил одежду с кровати, не разбирая, сухая она или нет, и, проходя мимо, задел плечом дверной косяк. – Все вы тут… – начал он, но не закончил. Дверь хлопнула так, что в коридоре дрогнули стёкла. Рубин медленно выдохнул, подошёл к ведру, поставил его ровно. – Ну вот, – сказал он тихо. – Опять.

– - - - - - –

Оспина сидела в комнате и плакала. – Сколько ждали… В очереди стояли… Стенка как новая была… Рубин смотрел на стенку. Артемий переводил взгляд с неё на Оспину, ничего не понимая. – Она пол мыть хотела, – сухо сказал Рубин. – А твой на неё кинулся. В живот ударил. Мат на мате. Оспина слегла. А он вещи собрал и ушёл. Он пожал плечами. – Как он стенку попортил – никто не видел. На деревянных дверцах были выцарапаны буквы – неровно, с нажимом, будто через злость: «ИДИТЕ НАХЕР!» Артемий смотрел на них несколько секунд. Потом развернулся и вышел.

– - - - - - –

Искать Даню было сложно. На каждом шагу Артемия кто-то дёргал: помочь, перевязать, донести, решить. Освободился он только к вечеру. И сразу понял – искать надо в «Разбитом сердце». Кабак встретил громкой музыкой. Когда-то это было место, куда просто приходили пить. Теперь – притон. Танцы, алкоголь, смех. Андрей постарался. Даня нашёлся сразу – в центре, между братьями Стаматиными. Даже Петр был здесь. Редкость. – Пошли, – коротко сказал Артемий. Даня не посмотрел. Он танцевал. Артемий попытался обойти, поймать взгляд – Даня каждый раз ускользал, будто нарочно. Тогда Артемий схватил его за руку. – Дань. Рука вырвалась. – Тём, – усмехнулся Андрей, – ты сегодня не в приоритете. Не мешай отдыхать. Он смотрел на Даню откровенно, почти жадно. – Я сказал, давай поговорим, – Артемий схватил Даню за плечи. – Андрей! – закричал Даня. – У тебя охраны нет? Я с ним никуда не пойду! Толчок в грудь. Потом ещё один. Драка вышла быстрой и грязной.  Артемию досталось. Его оттащили. Кто-то кричал. Даня тем временем снова танцевал – смеялся, двигался, будто ничего и не было. Артемий вышел из кабака, шатаясь. Сплюнул кровь. – Пошёл ты нахуй, – прошептал он. Он сел на лавку, достал сигареты. Зажигалка не зажглась. Ещё раз. И ещё. – Да блять… – он швырнул её в кусты. – Сука. Сука. Сука. Подняв голову и убрав руки от лица, Артемий увидел перед собой Даню. Тот шёл неторопливо, походкой от бедра, будто весь этот город – сцена, а он единственный, кому позволено на ней быть.  Даня сократил расстояние, не спрашивая, не останавливаясь, сел к нему на колени, опираясь ладонями о спинку лавки.  И вот уже чувствуется жар чужого тела. Между ними остаются жалкие сантиметры.  Даня наклоняется и поцелует – сразу, жадно, проталкивая язык, будто боялся, что его оттолкнут. Руки же сами ложатся на чужую талию, пальцы аккуратно ведут по ткани рубашки под плащом.  Поцелуй вышел тягучим, вязким, пахнущим алкоголем и табаком. Артемий сначала замер, а потом ответил – резко, почти зло. За талию притягивая к себе ближе, удерживая, не давая соскользнуть.  Они оторвались друг от друга только тогда, когда стало невозможно дышать. Несколько секунд смотрели друг другу в глаза. И вот Артемий наклоняется ближе, к шее, отчего Даниил вздрагивает и сжимает сильнее пальцами спинку лавки. Он не понимает, произносит ли одними губами «пожалуйста» или просто скулит; как же его невозможно разматывает.  Артемий все понимает и ведет по шее носом, впечатавшись кончиком, глубоко и шумно вдыхает. Опаляет горячим дыханием кожу. Происходящее сейчас больше напоминает сон, сладкий, желанный, самую приятную фантазию, которая плавно, но уверенно перетекает во что-то эротическое. И их все устраивает.       Они одновременно тянутся друг к другу. Даниил чувствует мягкие губы, которые совершенно бесстыдно его касаются. Поцелуй за секунды становится глубоким и влажным. Во рту уже играется язык, от соприкосновения с которым хочется громко и несдержанно стонать. Совершенно не хочется отрываться, поэтому Даня притягивает Артёма ближе к себе, схватив его ладонью за затылок, вплетает пальцы в волосы – и это оказывается бесконечно приятно и очень удобно, чтобы его от себя не отпускать.         Твирин жжется на языке будто настоящий, стекает в горло, опаляя внутренности. Артемий придерживает его одной рукой за бедра. Даня же сильнее разводит ноги, чтобы быть ближе, чтобы ощущать чужое возбуждение. В одежде тесно. Телу предельно жарко. Даня не замечает, как постепенно с них приспускаются штаны с трусами. А потом его накрывает чувством великолепной заполненности и тягучей близости. Артемий касается везде, шепчет какие-то глупости вперемешку с похвалой, которые одновременно и смущают, и распаляют сильнее; его руки то на одежде, то на теле гладят, держат, сжимают – так правильно и так необходимо. Они запускают по коже разряды, а в голове искры. Артемий полностью внутри, двигается медленно, но уверенно, заставляя изнывать с удовольствием принимать его.    Чувствовать.  Дышать.         Время останавливается. Остаются плавные движения, тихие стоны в плечо и самозабвенная отдача. Невозможно так идеально чувствовать партнера. И нет ни единой мысли о неправильности происходящего. Навсегда бы остаться в этом прекрасном мгновении… Оргазм напоминает взрыв тысячи конфетти. Даня утыкается носом в быстро вздымающуюся грудь, мелко целуя в шею и бороду, оставаясь пока еще сидеть на Артёме. Гладит рукой по бедру, поднимаясь выше, трогает плечо. Артемий тоже его гладит, целует во взмокшую макушку. Говорит о том, что он его так хорошо принял, всего целиком. – Нормально ты принял, – глухо говорит Артём. – Даже слишком. Даня тихо смеётся: – Старался. И, чуть повернув голову: – Ты вон тоже не филонил. Оторваться друг от друга становится совершенно нереально. Сколько так проходит минут или часов, Даня не знает – не считает.  Нарушать этот чувственный вакуум никакими разговорами пока не хочется.  Они лениво начинают одеваться, Даня достает упаковку салфеток из своего чемоданчика.  Но надолго разлепиться не получается: губы снова и снова сталкиваются в мокром поцелуе, пальцы вновь переплетаются, а сердце усиленно отбивает радостный ритм в груди.

–  - - - - -  –

Несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Потом Артемий снова притянул его к себе – уже тише, осторожнее. Они так и остались сидеть на той же лавке. Даня устроился удобно сидя на лавочке, ноги закинул на бёдра Артемия, закурил, глядя куда-то в тёмное небо. Артемий гладил его по ноге, по колену – медленно, почти рассеянно, будто боялся спугнуть этот момент. – Люблю тебя, – сказал он глухо. – Я знаю, Scio, – Даня сделал затяжку и отвернулся. Артемий нахмурился. – А ты меня? – Люблю, – ответил Даня после паузы. – Amo te. Запомни хоть это, вдруг пригодится. Даня покосился на него: – Хотя ты всё равно не поймёшь. Артемий только сильнее сжал его колено. – Но так жить я больше не буду. Не могу. И не хочу. – Дань… Я поговорю с Оспиной. Даня усмехнулся. – Тём, дело не в Оспине. И не в Рубине с Ларой. – Он повёл плечом, устраиваясь удобнее, – И даже не в твоём доме. Дело в этой жизни. – В какой? Даня прикусил губу. – В жизни нищих мудаков, – сказал он почти ласково. – Vita misera, если по-умному. Косо усмехнулся: – Да-да, можешь не морщиться, я переведу. Артемий молчал. – Ты не замечал? Мы такие же, как наши родители. У нас нет денег. Нет вещей. Нет нормального будущего. А внутри – пусто. Только запреты, страхи и привычка терпеть. Consuetudo patiendi. – А у кого есть? – устало спросил Артемий. – У бандитов? У тех, кто заводы отжимает? – Да сколько можно повторять этот бред… Si potes – cape. Он наклонился ближе, почти касаясь лбом: – Если хочешь жить – живёшь. Vivere vis? Vive. И тихо, с нажимом: – А если не можешь – просто исчезаешь. Он наклонился ближе. – Ты хочешь жить, Тём? – Да. – И каков твой план? Артемий помолчал. – Главное, чтобы мы были вместе. Даня покачал головой, устало, почти нежно. – Non audis me, – тихо сказал он. – Ты меня не слышишь. Он посмотрел на него уже прямо: – Мы не будем вместе. Потому что я лучше… покончу с собой, чем проживу жизнь, как она… – он кивнул в сторону дома Оспиной. – Я так не смогу. Артемий затянулся и выдохнул дым в сторону реки. Огонёк сигареты дрогнул, погас и снова вспыхнул. Даня смотрел не на него – на воду, чёрную, густую, как будто в ней кто-то дышал. – Я туда пойду, – сказал он спокойно. – В Омут. Артемий медленно повернул голову. – Зачем? – Затем, что там не задают вопросов. И не смотрят так, как ты сейчас. Он наклонился ближе, почти в губы: – Как будто я ошибка. Error corrigendus. И тихо добавил: – А я, знаешь ли, не люблю, когда меня чинят. Он убрал ноги с колен Артемия, поднялся. Движения были резкие, но уверенные – будто он давно уже принял это решение. – Даня, – глухо сказал Артемий. – Давай не сейчас. – А когда? – Даня наклонился к нему ближе. –  Nunc aut numquam, Тём. И с лёгкой усмешкой: — Хотя… ты опять сделаешь вид, что не понял. Он выпрямился, закинул сумку на плечо. – Не иди за мной, – добавил он тише. – Если пойдёшь – я разозлюсь. А если не пойдёшь – я хотя бы буду знать, что ты понял. Он развернулся и пошёл вниз по улице, к тем местам, где свет фонарей редел и начиналась тень. Артемий встал почти сразу. Он не окликнул его. Просто пошёл следом – на расстоянии. Не рядом. Не слишком близко. Как сопровождают тех, кого нельзя удержать. Они шли молча. Шаги Дани – быстрые, уверенные. Шаги Артемия – тяжёлые, глухие. У поворота к Омуту Даня остановился. – Всё, – сказал он, не оборачиваясь. – Дальше – сам. Артемий остановился тоже. Он смотрел Дане в спину – долго, упрямо, будто если не отвести взгляд, тот не исчезнет. Даня зашёл в дом. Закрыл дверь, включая свет. Артемий ждал именно этого. Когда лампа вспыхнула, он медленно развернулся и пошёл прочь. А Даня так и остался стоять у двери. Обняв себя за плечи, он смотрел в окно, как тёмная фигура удаляется, пока не растворилась в улице.