Нисхождение Финдекано

Это произошло на сотом или тысячном уроке — в Пустоте время не имело веса. Мелькор, принявший облик статного нолдо с бледной кожей, висел в оковах, тяжело дыша. Его тело было покрыто рваными рубцами, которые затягивались лишь для того, чтобы быть нанесенными вновь. — Не так, — прохрипел Мелькор, сплевывая черную кровь. Его глаза, в которых все еще мерцал огонь древнего величия, жгли Финдекано издевательской насмешкой. — Твой удар слаб, Финно. Ты бьешь с жалостью, а жалость — это тонкая трещина, в которую я пролезу и уничтожу твой Валинор. Ты хочешь, чтобы твой отец погиб под моей пятой? Хочешь видеть, как Маэдрос сходит с ума на скале Тангородрима? Финдекано вздрогнул. Образы, показанные Неким, вспыхнули в его сознании с невыносимой яркостью. Он увидел тонкие пальцы друга, цепляющиеся за холодный камень.— Нет... — прошептал он. — Тогда наслаждайся процессом! — рявкнул Мелькор, и его голос сотряс стены темного чертога. — Ты не мучитель, ты — спаситель. Каждый мой стон — это вдох твоего брата. Каждая вспышка моей боли — это лишний век мира для твоего народа. Почувствуй это! Почувствуй власть дарить жизнь через мою смерть! Финдекано поднял кнут. Его рука больше не дрожала. Он закрыл глаза и представил себе золото Лаурелин, смех в залах Тириона и тихий голос Маэдроса, зовущий его по имени. В этот момент он осознал: чем глубже он вонзит металл в плоть врага, тем ярче будет этот свет. Он нанес удар. Впервые кнут лег точно. Впервые он не просто рассек кожу, а вырвал у Мелькора хриплый, искренний вскрик. И в этот миг Финдекано накрыло. Это не было злобой. Это был экстаз. Дикое, первобытное чувство триумфа: он — страж, он — щит, он — тот, кто держит саму Смерть на привязи. Он ударил снова. И снова. Мелькор смотрел на него сквозь пелену боли и видел, как меняется лицо принца. Ужас в глазах Финьо сменился пугающей, святой сосредоточенностью. На его губах появилась слабая, почти нежная улыбка. Он работал с азартом художника, находя идеальные углы, чувствуя, как под его руками корчится первородная Тьма. — Хорошо... — прошептал Мелькор, чье сопротивление теперь выражалось в том, чтобы не просить о пощаде, превращая муку в извращенный предмет гордости. — Теперь ты понимаешь... Ты любишь меня... потому что моя боль — это их жизнь. Финдекано замахнулся для нового удара, и его сердце пело.