Искусство поправлять манжеты

Дилижанс трясло на каждой кочке, и Уильям, прижимаясь лбом к холодному стеклу, смотрел, как Лондон медленно исчезает в серой утренней дымке. Сначала пропали крыши — черепичные, красные, мокрые от ночного дождя. Потом трубы — те самые, из которых по утрам валил густой дым, смешиваясь с туманом. Потом шпили церквей, которые мать показывала ему по воскресеньям, когда они ходили к обедне. А потом и сам город превратился в едва заметную полоску на горизонте, такую тонкую, что казалось, стоит моргнуть — и она исчезнет навсегда. Мать осталась там, у ворот, в сером платье, с зонтом, который она так и не раскрыла, потому что дождь, к счастью, так и не пошёл. Уильям видел её в последний раз, когда карета сворачивала за угол: она стояла, выпрямившись, и не махала рукой — только смотрела. Смотрела так, будто хотела запомнить каждую чёрточку его лица, каждый вздох, каждое движение. А может, просто не верила, что он уезжает. Не верила, что её маленький Билли, который ещё вчера бегал по двору, прячась от дождя, уже сегодня сидит в дилижансе и едет в школу, из которой не возвращаются до самого Рождества. Отец ушёл ещё на рассвете. Хлопнул по плечу, крепко, по-мужски, так, что Уильям едва удержался на ногах. Сказал: «Не посрами фамилию, Билли». И ушёл, не оглядываясь. Только на пороге замешкался на секунду, будто хотел сказать что-то ещё, но так и не сказал. Исчез в тумане, растворился в серой утренней мути, оставив Уильяма одного — с этим дилижансом, с этой дорогой, с этой неизвестностью. Уильям поправил манжеты. Мать накрахмалила их особенно тщательно — наверное, хотела, чтобы он выглядел достойно даже вдали от дома. Манжеты были белыми, жёсткими, они пахли крахмалом и домом, и Уильям вдруг понял, что уже скучает. Сильнее, чем думал. Сильнее, чем хотел признаться. Он сжал зубы, заставил себя не думать о матери, которая, наверное, плачет, и об отце, который, наверное, уже забыл о нём, потому что у него всегда были дела поважнее. И поправил манжеты снова. — Далеко ещё? — спросил он у наставника, который сидел напротив, уткнувшись в книгу. — Недалеко, — ответил тот, не поднимая глаз. — Терпение, молодой Смит. Уильям вздохнул. Ему казалось, что они едут уже целую вечность. За окном мелькали поля, леса, деревни, но всё это было чужим, незнакомым, и Уильям ловил себя на мысли, что смотрит на них без интереса. Он ждал только одного — когда всё это кончится. Когда он приедет. Когда поймёт, что будет дальше. --- Он думал о доме. О матери, которая наверняка плакала, когда карета отъехала, хотя он этого не видел. Она всегда плакала, когда кто-то уезжал. Отец рассказывал, что в день их свадьбы она плакала так сильно, что фата промокла насквозь. Уильям тогда не понял — зачем плакать в самый счастливый день? А теперь понимал. Потому что счастье всегда уходит. Как этот дилижанс. Как отец. Как Лондон, который тает в утренней дымке. Об отце он старался не думать. Отец был другим. Он не плакал. Не обнимал. Не говорил лишних слов. Он уходил и возвращался, привозил карты, истории, запах моря. И каждый раз, когда он уходил, Уильям думал: а вдруг не вернётся? А вдруг это в последний раз? И каждый раз, когда он возвращался, Уильям давал себе слово: больше никогда не бояться. Но страх возвращался вместе с отцом, когда тот снова уходил. Теперь уходил сам Уильям. И он боялся. Не того, что не вернётся. А того, что вернётся, и всё будет не так, как раньше. Что мать будет смотреть на него чужими глазами. Что отец будет говорить: «Ты уже взрослый, Билли». Что брат Чарльз, который уже учится в этой школе, не узнает его. Что Генри — мальчик, которого он никогда не видел, но о котором ему рассказывали, и который, говорят, такой же странный, как он сам, — посмотрит на него и отвернётся. Он поправил манжеты и постарался думать о хорошем. О том, что в школе будет интересно. Что он выучит языки — французский, испанский, итальянский — и будет говорить на них, как настоящий моряк. Что научится вязать морские узлы, читать карты, вычислять координаты по звёздам. Что станет моряком, как отец, как дед. Что однажды поплывёт туда, где море встречается с небом, и будет смотреть на горизонт и знать: он справился. Он всё сделал правильно. Но сейчас он сидел в дилижансе, смотрел на убегающий Лондон и чувствовал, как внутри всё сжимается. Страх? Тоска? Он не знал. Он только знал, что нельзя плакать. Моряки не плачут. Отец говорил, что плакать можно, но не при посторонних. А вокруг были чужие. Наставник с книгой, который даже не поднимал глаз. Кучер, который свистел и щёлкал кнутом. Люди на дороге, которые провожали их равнодушными взглядами. Все они были чужими. И Уильям был чужим для них. --- К полудню они остановились на почтовой станции. Наставник вышел переговорить с кучером, а Уильям остался в экипаже, рассматривая пёструю толпу, которая сновала по площади. Крестьяне с корзинами, полными яблок, торговки в чепцах, солдаты в мундирах, дети, которые бегали босиком по лужам — все куда-то спешили, и ему казалось, что они знают что-то, чего не знает он. Знают, как жить. Как не бояться. Как быть собой. — Смит, выходите, — наставник распахнул дверцу. — Перекусим. Уильям выбрался из экипажа. Ноги затекли, спина болела, но он не подал виду. Он только поправил манжеты и пошёл следом, стараясь ступать ровно, не глядя по сторонам, не обращая внимания на запахи, на голоса, на этот чужой мир, который, казалось, смотрел на него и смеялся. В харчевне пахло жареным мясом и хлебом. Уильям сел за стол, взял бутерброд и вдруг понял, что не голоден. Горло сдавило, в глазах защипало, но он сжал зубы и заставил себя есть. Моряки не плачут. Моряки едят, даже когда не хочется. Даже когда хочется только одного — вернуться домой. — Не бойся, — сказал наставник, глядя на него поверх книги. — В школе будет хорошо. — Я не боюсь, — ответил Уильям и поправил манжеты. Наставник усмехнулся, но ничего не сказал. Только покачал головой и снова уткнулся в книгу. --- Они тронулись дальше после полудня. Уильям смотрел в окно и думал о матери. Она не плакала, когда прощалась. Только губы сжала так, что побелели, и сказала: «Пиши, Билли. Пиши часто». Он напишет. Обязательно. Каждую неделю. О школе, о друзьях, об уроках. О том, что у него всё хорошо. Потому что если она будет знать, что у него всё хорошо, то и у неё всё будет хорошо. А если она будет знать, что он скучает, то будет скучать ещё сильнее. А он не хотел, чтобы она скучала. Не хотел, чтобы она плакала. Не хотел, чтобы она стояла у ворот и ждала, когда он вернётся, как ждала отца, который возвращался неизвестно когда. Дилижанс качнуло, и Уильям прижался лбом к стеклу. За окном тянулись поля, леса, деревни. Где-то там, впереди, ждала школа. Ждала новая жизнь. Ждали мальчишки, которые, наверное, будут смеяться над его манжетами. Учителя, которые, наверное, будут спрашивать, кем он хочет стать. И когда он ответит: «Моряком», — они тоже будут смеяться. Как смеялись все, когда он говорил это раньше. Но он не боялся. Он поправил манжеты и подумал о том, что через много лет, когда он станет командором, когда его будут называть героем и рыцарем, он вспомнит этот день. Этот дилижанс. Эту дорогу. Это чувство, когда ты едешь в неизвестность и знаешь, что вернуться уже нельзя. И он улыбнётся. Потому что это и есть взросление. Потому что это и есть жизнь. Потому что это и есть — он.