Награда

      ЛЮБОВЬ.       Любовь бога к его творению. Любовь матери к её дитя. Любовь двух людей, позволяющая стать им единым целым. Любовь может быть так прекрасна, чиста и бесконечна.       Но как же её смогли извратить люди.       Слёзы лились по лицу Хаумеи. Она чувствовала великий поток отчаяния, который охватывал всех людей на планете, и сколько же из них мучало именно это чувство, превращённое ими из нежного света в самую чёрную материю. Люди страдали из-за любви и заставляли страдать тех, кого любили своей странной любовью. Они сеяли насилие, предавались изменам, неистово ревновали, убивали в порыве своей грязной любви и погибали сами. Хаумея не чувствовала от людей застенчивых порывов влюблённости, она ощущала похоть, обуявшую миром.       И временами ей тоже хотелось её ощутить.       Обычно второй столп выплескивала ту накопившуюся человеческую боль, которая заставляла корону вокруг её головы сжиматься так больно, словно это был терновый венец, в виде гнева на любого, находящегося рядом, чаще всего на Харона. Однако сейчас Хаумеей овладело жгучее желание, чтобы все эти мысли нашли выход в иной форме, низкой и грязной страсти, извращенной и болезненной. Хаумея возлежала на ложе в своей комнате, она провела рукой от шеи по груди, а потом вниз по животу. Но кому же она может позволить прикоснуться к себе?       Для неё, проклятой способностью читать любые человеческие мысли, не было секретом, что среди белых плащей были мужчины, что желали её. Они скромно опускали взгляд, когда она проходила мимо, обращая на них внимания не больше, чем на насекомых. Но при этом Хаумея чувствовала, какие мысли наполняли их души. Она сейчас могла представить, как один из них стоит перед ней, касается её тела, как разжигается в нём похоть, желание подчинить её себе, проявить своё мужское начало. Он всё ближе и ближе прижимается к ней, двигается неловко и противно, шепчет ей глупые слова. О как же жалко выглядит его лицо в момент самого блаженства…       Хаумею передёрнуло. Нет, она просто задушила бы его в этот момент. Он осквернил бы её тело лишь тем, что посмел приблизиться к ней, тем, что прикоснулся.       В дверь постучали.       Получив разрешение войти, Харон начал говорить о предстоящей завтра битве, но Хаумея не слушала его. Какая разница – это будет только завтра. Время всегда тянулось для неё так медленно и так болезненно, что казалось, будто до утра ещё целые годы. Сейчас её занимало совсем другое.       Он смотрит на неё. Говорит с ней. Остаётся в одной комнате. Но что он чувствует сейчас?       – Запри дверь, – приказала она, и её хранитель повиновался. – Скажи, Харон, я тебе нравлюсь? – спросила она, поднимаясь с ложа. – Я нравлюсь тебе… как столп? – засмеялась она, её истеричный смех приглушённым эхом отражался в полупустой комнате.       – Ну, служить тебе иногда бывает непросто, но я рад, что я именно твой хранитель, – заговорил Харон, но Хаумея его перебила.       – А как женщина?       – Что ты имеешь в виду? – переспросил он, его лицо стало серьёзным.       – Я красивая, так? – сказала она, уже не смеясь.       – Да, – отозвался Харон негромко.       Но слова были последним, что интересовало Хаумею. Слова – это звуки, не несущие в себе того великого смысла, который им придают недалёкие люди. Можно говорить что угодно, разливаться подобно райской птице, но главное – это мысли. Хаумея не прислушивалась к словам хранителя, она слушала только то, что он чувствовал сейчас.       Он смущён. Удивлён. Немного взволнован. Он хотел бы уйти, но остаётся на месте, потому что… Он не хочет обидеть Хаумею?       Хаумея подошла к нему, их разделяло не более полуметра.       – Что же, мне и правда нелегко служить, – она усмехнулась и прикусила губу. – Ну так возьми награду за свой усердный труд.       Она развела руки в стороны. Её пальцы дрожали. Хаумея ощущала, что сейчас её наполняет возбуждение, но отнюдь не любовное, а просто нервное, от которого ей хочется одновременно и смеяться, и плакать. В сознание мелькали слова-образы, как же часто люди думают именно о любви и как им больно, как много отчаяния рождает именно это проклятое чувство.       – Можешь делать со мной всё, что захочешь! – голос девушка тоже дрожал и срывался от накатившей эйфории. – Всё, что мечтал сделать с женщиной в самых затаённых мечтах. Я позволяю тебе сделать это только один раз и только сейчас. Если вдруг я воспротивлюсь (а я это сделаю!), подчини меня силой – я разрешаю! Ну же, сними с меня эту одежду, порви её в клочья. Овладей мной! – страстно воскликнула она и уже сама бросилась к Харону.       Её руки грубо обвили его шею, она прижалась пылающими от волнения губами к его неподвижным губам. После, она поцеловала его шею, а затем провела по этому же месту языком.       – Хаумея, – пробормотал Харон. – Извини, но…       Он мягко отстранился.       – Нет, – чётко произнёс он.       – Что ты за мужчина? – безумная улыбка вновь исказила лицо Хаумеи. – Ты не можешь удовлетворить женщину, которая этого хочет?       Она оттолкнула его.       – Не хочешь заняться со мной любовью – ударь хотя бы.       И правда, Хаумея не знала, чего из этого она хотела бы сейчас больше.       – Опять ты придумала всякое, – отмахнулся Харон, собравшийся уходить.       – Может, ты просто хочешь, чтобы я всё сделала сама? – это прозвучало тем же тоном, что и прочие предложения девушки.       Харон развернулся к двери и взялся за ручку.       – Стой! – выкрикнула Хаумея. – Я не разрешала тебе уходить!       Любая её прихоть исполнялась Хароном беспрекословно. Ну разве что кроме её повеления разделить с ней постель.       – Что ты там говорил про завтра? – хмуро бросила она.       Харону потребовалось время, чтобы вспомнить, зачем он вообще приходил к ней. Наконец, он восстановил нить разговора и, немного повторяясь, продолжил говорить о том, где они планируют пересечься с восьмой бригадой и непосредственно Шинрой. Правда, всё это должно было происходить очень близко к Асакусе, и могли возникнуть сложности…       Под размеренную речь Харона Хаумея пересекла комнату и скрылась за ширмой, расположенной рядом с кроватью. К моменту, когда хранитель договорил, последняя пуговица была расстёгнута, и наряд Хаумеи упал на пол, ничем не поддерживаемый. Она скинула его с ног, оставив валяться у ножки ширмы.       – Подойди, – велела она строго.       Сердце быстро билось. Ей снова овладело то же самое нервное напряжение, заставляющее уголки рта неконтролируемо дёргаться, делая выражение её лица безумным. Харон подошёл, но, увидев её обнажённую, тут же попытался сделать шаг назад.       – Смотри на меня! Я приказываю тебе! – на последнем слове голос сорвался.       Харон подчинился.       Хаумея взяла его за руку, и положила ей себе на талию. Слова ей снова были не нужны, потому Харон и молчал. Но что же сейчас, когда она стоит прямо перед ним? Когда его рука касается её мягкой кожи. Хаумея жёстко прижимала его ладонь к себе, не давай убрать её, но при этом позволяя сдвинуть её выше или ниже, если он пожелает.       Снова смущение. Только и всего? Опять эта мерзкая жалость. Зачем её жалеть? И… любовь.       – Ты же любишь меня, почему ты меня не хочешь? – спросила она.       Это были первые слова за сегодня, которые она произнесла спокойно. Это было не истеричное восклицание, не гневный вопрос. Она просто хотела знать. Хаумея отпустила его руку, и она тут же мягко отстранилась, не позволив себе лишнюю секунду задержаться на её теле.       – Любовь… – хмуро пробормотал Харон, отходя назад. – Любовь разная бывает. Оденься – в Незере сплошные сквозняки, – заметил он.       Она слышала, как хлопнула дверь, как удалялись его шаги.       Найти Харона вновь спустя полчаса было нетрудно. Он всегда старался не уходить далеко от покоев своего столпа. Сейчас Хаумея застала его в коридоре, говорящим со Стрелой. Она никогда не нравилась Хаумее. Единственное, на что Стрела была способна – это носиться со своим сопляком. Ни разу та не выказала неуважения ко второму столпу, но Хаумея знала, что та остерегается и недолюбливает её. Впрочем, вполне обоснованно.       Глядя на Харона, она тут же подумала: «И он посмел отказаться от меня?».       Звук громкой пощёчины эхом прокатился по коридору. Харон склонил перед ней голову и молчал. Ни гнева, ни желания отомстить за годы такого обращения, ни малейшей обиды. А ведь она знала, на какую ярость способен Харон.       – Иди, займись делом, – бросила она Стреле, чтобы та скорее покинула их.       Ничего не отвечая, хранительница подчинилась.       – Я должна была поговорить с Инкой насчёт вспышки Адоллы, но не хочу видеть эту надоедливую дуру, – сообщила Хаумея. – Ты пойдёшь к ней, предупредишь насчёт завтра и отправишь к Шё. Пусть с ним болтает.       – Хорошо, – кивнул Харон.       Он сделал шаг, в сторону, где располагалась комната пятого столпа, но Хаумея вновь поймала его за руку и потянула к себе. Он сделал шаг назад, хоть и неохотно.       На левой щеке всё ещё виднелся след от её пощёчины. На левой – остался запечатлён её поцелуй. Не такой, как в комнате, где она пыталась поддаться той страсти, которая доводит людей до отчаяния. Этот поцелуй Святой Девы был невинен и чист.       И полон Любви.