The place where no one leaves

Утром Уилла разбудил свет. Кто-то включил лампу в коридоре — яркий, режущий глаза белый свет пробивался в щель под дверью, разрезая темноту на полосы. Уилл зажмурился, потом открыл глаза. Потолок с трещиной. Сегодня она казалась шире — чёрная, глубокая, как рана. За дверью загремели ключи. Щёлкнул замок. — Подъём, Байерс, — сказал санитар. Грузный мужчина с мятым лицом и редкими волосами, зачёсанными на лысину. Голос у него был хриплый, прокуренный, без капли терпения. — У тебя десять минут на душ. Уилл сел на кровати. Всё тело ломило — матрас оказался ещё хуже, чем он думал. Пружины впились в спину за ночь, и теперь каждое движение отдавалось тупой болью в пояснице, в лопатках, в шее. Он поморщился, потёр плечо. — Душ? — переспросил он. Голос прозвучал хрипло — горло саднило, как будто он кричал во сне. Или плакал. — В конце коридора, — бросил санитар, уже разворачиваясь. — Иди, пока вода не остыла. Он усмехнулся собственной шутке — невесело, с горечью. Уилл понял, что вода не остынет, потому что она и так холодная. Ледяная. Стив уже не спал — его кровать была пуста, простыня смята, подушка вдавлена. Уилл не слышал, когда он ушёл. Он встал, поёжился. Пол под босыми ногами был ледяным — линолеум, казалось, высасывал тепло из тела, как губка. Пижама висела мешком, ткань царапала шею, подмышки, бока. Уилл потянул ворот — не помогло. Душ оказался общей кабинкой с ржавой лейкой на стене. Ширма — грязная, в пятнах, пахнет плесенью — сладковато-затхлой, как старый подвал. Уилл разделся, встал под воду, и она ударила его ледяными иглами. Он задохнулся. Воздух вышибло из лёгких — холод был таким сильным, что на секунду показалось, будто его облили кипятком. Уилл отшатнулся, вжался в стену — кафель был ледяным, гладким, скользким — но вода била со всех сторон, заливая глаза, нос, рот. Он закашлялся, выплюнул воду. — Чёрт, — выдохнул он, стуча зубами. Звук собственных зубов отдавался в черепе, как барабанная дробь. Он стоял под водой, сжав кулаки, и дышал часто-часто, как загнанный зверь. Терпел. Потому что надо было. Потому что если он выключит воду сейчас, то замёрзнет ещё сильнее. Холод уже въелся в кости, в суставы, в самое нутро. Мыло было жидким, из дозатора, пахло хлоркой и чем-то химическим, от чего першило в носу и щипало глаза. Уилл намылился дрожащими руками, чувствуя, как пальцы плохо слушаются — они дрожали так сильно, что он несколько раз уронил мыло. Оно падало на кафель с глухим шлепком, и Уилл снова наклонялся, снова поднимал, снова ронял. Когда он выключил воду, в кабинке стало ещё холоднее. Мокрый, дрожащий, он стоял несколько секунд, не решаясь выйти. Воздух казался тёплым по сравнению с водой — но это была иллюзия, обман нервов. Полотенце оказалось жёстким, как наждак. Уилл вытерся кое-как — слишком быстро, слишком грубо, слишком больно — и натянул пижаму обратно. Тёмно-синяя ткань прилипла к влажной коже, и холод стал ещё сильнее. Он чувствовал, как мурашки бегут по спине, по рукам, по ногам. В коридоре его ждал санитар. — Живой, Байерс? — спросил он, оглядывая Уилла с ног до головы. В его глазах не было заботы — только привычка проверять. Дежурный вопрос. Уилл кивнул. Говорить не хотелось. — Завтрак через пять минут, — бросил санитар. — Не опаздывай. — И ушёл, тяжело ступая по линолеуму. Столовая находилась в том же коридоре, на три двери правее. Уилл вошёл внутрь — и остановился на пороге. Длинные пластиковые столы, прикрученные к полу. Стулья — такие же, лёгкие, но тяжёлые, чтобы не кидались. Пациенты сидели молча, уставившись в тарелки. Никто не разговаривал. Только звук ложек о пластик — скрежет, от которого сводило зубы. Этот звук въедался в голову, как пила. Уилл заметил Стива за дальним столом — тот поднял голову, кивнул и указал взглядом на место рядом с собой. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. — Садись, — сказал Стив, когда Уилл опустился на стул. Голос у него был тихий, без интонаций, как у человека, который научился не привлекать внимания. — Здесь лучше не выделяться. — А что, если выделяться? — спросил Уилл. В его голосе слышалось не любопытство — скорее, обречённое понимание. — Тогда тебя заметят, — ответил Стив. Он произнёс это так, как будто говорил «тогда тебя убьют». Спокойно, без драмы. Просто факт. Уилл почувствовал, как по спине пробежал холодок — отдельный от того, что уже въелся в тело. Страх. Чистый, животный страх. Он сжал ложку в руке — пальцы побелели. Завтрак был таким же, как вчерашний ужин. Овсянка — серая, безвкусная, с комками. Хлеб — чёрствый, крошился в руке, оставляя на пальцах мучную пыль. Чай — тёплая вода с ржавым привкусом, пахнущая металлом, как кровь. Таблеток утром не давали — только на ужин, в комнате. Уилл ел медленно, заставляя себя проглатывать каждый кусок. Желудок сопротивлялся — он не хотел эту еду, сжимался в тошнотворный комок — но Уилл знал, что надо. Стив сказал: «Понадобятся силы». Он не знал, для чего именно, но верил. После завтрака их построили в коридоре. — Сегодня — арт-терапия, — объявила медсестра. Та самая, с бесцветными глазами. Миссис Грейвз. Уилл услышал, как Стив прошептал это имя с такой интонацией, будто произносил название болезни. — Следуйте за мной. Без шума. Она повела их по коридору, потом вверх по лестнице — на третий этаж. Уилл никогда здесь не был. Ступени были железными, с резиновыми накладками, стёртыми до дыр. Стены здесь были такими же серыми, но краска местами облупилась, обнажая тёмные пятна от влаги — сырость проступала сквозь слои краски, как пот сквозь кожу. Окна — узкие, зарешёченные, пропускали тусклый утренний свет. Свет был серым, как всё остальное. Уилл подумал, что, наверное, здесь никогда не бывает солнечно. — Заходите, — сказала миссис Грейвз, открывая дверь. Художественная студия оказалась большой комнатой с высокими окнами. Зарешёченными, но хотя бы пропускавшими свет. Пол был деревянным — скрипучим, с тёмными пятнами от пролитой краски, с досками, которые прогибались под ногами. Вдоль стен стояли мольберты — деревянные, шатающиеся, с засохшими потеками на ножках. Уилл вдохнул и замер. Запах. Густой, тяжёлый, сладковато-химический. Терпентин. Льняное масло. Пигмент. Запах, который он знал с детства — когда Джойс разрешала ему рисовать на кухне, и он размазывал краски по газетам, и Джонатан ругался, что везде воняет. Запах дома. Уилл закрыл глаза на секунду. Веки были тяжёлыми, горячими. Он почувствовал, как к горлу подступил комок. Когда он открыл их, на глазах выступили слёзы. Не от грусти — от чего-то другого. От того, что здесь, в этом сером, холодном месте, пахло жизнью. Нормальной жизнью. Той, которую у него отняли. — Выбирай место, Байерс, — сказала миссис Грейвз. Голос у неё был ровным, как всегда. Уилл сел за ближайший мольберт. На полке перед ним стояли банки с красками — стеклянные, запылённые, некоторые с треснувшими крышками. Масляные краски. Чёрная, белая, серая, синяя (выцветшая, почти прозрачная), зелёная (цвета болотной тины), красная (коричневая, как засохшая кровь). Рядом — кисти. Жёсткие, щетинистые, но целые. И банка с растворителем — наполовину полная мутной жидкостью, на поверхности которой плавала радужная плёнка. Уилл взял кисть. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения, то ли от того, что он боялся испортить первый за долгое время момент покоя. Он макнул кисть в синюю краску. Синяя легла на бумагу неровно — слишком густо, слишком тяжело. Бумага была серой, тонкой, шершавой, она впитывала краску как губка, и цвета получались тусклыми, выцветшими. Но Уиллу было всё равно. Он начал рисовать. Не думая. Не планируя. Просто водил кистью по бумаге, позволяя руке двигаться самой. Краска пахла так сильно, что у него кружилась голова — или это был голод, или страх, или всё вместе. Сначала он нарисовал линию. Потом другую. Потом — угол, стену, окно. Дом. Но не дом, в котором они жили с Джойс. Другой. Тот, что он видел вчера. Серый камень. Узкие окна. Чёрные ворота. Он рисовал быстро, почти лихорадочно. Синяя смешивалась с серой, с чёрной, и бумага темнела, впитывая краску. Уилл чувствовал, как краска высыхает на пальцах, стягивая кожу, как воздух становится гуще от запаха терпентина. Голова кружилась, но он не мог остановиться. — Что это? — спросил кто-то рядом. Уилл поднял голову. Рядом с ним стояла девушка. Примерно его возраста, с русыми волосами — короткими, растрёпанными, будто она спала в них и не причесывалась несколько дней. Её глаза были серо-голубыми — живыми, внимательными — и смотрели на его рисунок с любопытством. В них ещё оставался огонь. В отличие от глаз других пациентов. — Ничего, — ответил Уилл. Голос прозвучал глухо. — Это не похоже на «ничего», — сказала она. Она наклонилась ближе, вглядываясь в бумагу. — Это здание. Ты нарисовал наше здание. Уилл посмотрел на рисунок. Да. Он нарисовал Сент-Джуд. Серый камень, чёрные ворота, узкие окна-бойницы. И почему-то добавил чёрное небо над ним — тяжёлое, давящее, без звёзд. — Я Уилл, — сказал он. — Робин, — ответила девушка. — Ты новенький, да? — В её голосе слышалось сочувствие. Не жалость — именно сочувствие. — Да. — Сочувствую, — сказала она. И это прозвучало искренне. Робин села за соседний мольберт. Она не взяла кисть — просто сидела, смотрела на пустой лист бумаги. — Ты давно здесь? — спросил Уилл. — Полгода, — ответила Робин. В её голосе слышалась такая глубокая усталость, что Уиллу стало не по себе. — Почти. Сбилась со счёта где-то на третьем месяце. — Полгода, — повторил Уилл тихо. — А Стив говорил, что он здесь месяц. — Стив везучий, — сказала Робин. — Или нет. Не знаю. Кого-то забирают сразу, кого-то держат в лояльном блоке годами. — Она пожала плечами. — А ты умеешь рисовать? — спросил Уилл, кивнув на её пустой лист. Робин посмотрела на свои руки. — Раньше умела, — сказала она. — Сейчас не помню. Они дают такие таблетки... — она замолчала, подбирая слова, — от которых голова становится ватной. Я забываю, что хотела нарисовать, ещё до того, как беру кисть. — В её голосе слышалась тоска. Потеря. Уилл посмотрел на свои руки. На синие разводы на пальцах. — Мне сегодня вечером дали, — сказал он тихо. — В первый же день. — И ты их принял? — спросила Робин. — Нет, — сказал Уилл. — Стив сказал выплюнуть. Я спрятал под матрас. Робин усмехнулась — слабо, одними уголками губ. — Умный, — сказала она. — Я в первый раз проглотила. Думала, это правда лекарство. — Она помолчала. — Сначала они смотрят, кто ты. А потом — начинают «лечить». — Она произнесла слово «лечить» с такой горечью, что Уилл не стал уточнять. Час арт-терапии пролетел незаметно. Уилл рисовал — не останавливаясь, пока краска не кончилась, пока бумага не промокла насквозь. Когда миссис Грейвз объявила, что время вышло, он с трудом оторвал кисть от листа. — Рисунки оставляем здесь, — сказала медсестра, обходя мольберты. Уилл посмотрел на своё здание. Серое, чёрное, с окнами-бойницами. Ему не хотелось его оставлять. Как будто он оставлял часть себя. Но он встал, вытер руки о пижаму и вышел в коридор. Робин догнала его уже у двери в палату. — Эй, — сказала она тихо, оглядываясь по сторонам. — Ты сегодня ночью слышал? — В её голосе слышался страх. — Что? — спросил Уилл, хотя уже знал ответ. — Звуки. Снизу, — сказала она. Уилл кивнул. — Стон, — сказал он. Робин кивнула. — Не спрашивай, что это, — сказала она. — Я не знаю. Но те, кого уводят туда... — она замолчала, сглотнула, — они не возвращаются. Она ушла, оставив Уилла стоять в коридоре. Он смотрел на серую стену, на трещину в краске, на лампу дневного света, которая мерцала с равномерной пульсацией. Мерцание отдавалось в глазах болью. И чувствовал, как холод поднимается откуда-то из-под пола.