The place where no one leaves

Всю оставшуюся часть дня Уилл только и делал, что ждал ночи. Он почти не ел за обедом — овсянка застревала в горле. Он не слушал, что говорила миссис Грейвз на арт-терапии. Он рисовал механически — серые линии, серые стены, серое небо — но краски ложились на бумагу тяжело, безжизненно. Потому что мысли его были не здесь. «Второй коридор. После отбоя. Художественная студия». Слова врезались в память, как нож в масло. Уилл повторял их про себя снова и снова, пока они не превратились в молитву. Стив заметил, что с ним что-то не так. Бросал быстрые, обеспокоенные взгляды, но ничего не говорил. Только перед сном, когда санитар ушёл, а свет погас, Стив тихо сказал: — Будь осторожен. После отбоя по коридорам ходят санитары. Если поймают — будет плохо. — Откуда ты знаешь? — спросил Уилл. Стив не ответил. Отвернулся к стене. Уилл ждал. Ждал, когда стихнут шаги в коридоре. Ждал, когда Стив начнёт дышать ровно — уснул или притворялся, неважно. Свет погас в десять. Уилл слышал, как санитар прошёл по коридору, проверяя двери. Ключи гремели — сначала громко, потом тише, потом затихли вдали. Уилл подождал ещё десять минут. Считал удары сердца. Потом встал. Пол был ледяным. Уилл ступал на цыпочках, стараясь не скрипеть. Дверь открылась без звука — он смазал петли остатками овсянки ещё днём, когда Стив отвернулся. Коридор был пуст. Красные лампочки аварийного освещения горели в торцах, отбрасывая кровавые блики на серые стены. Уилл пошёл налево — второй коридор, как сказал Майк. Сердце колотилось в груди так сильно, что Уилл боялся — санитары услышат. Он прижимал ладонь к груди, чувствуя, как рёбра ходят ходуном. Второй коридор. Лестница вверх. Третий этаж. Ступени были железными, холодными. Уилл ступал на носочки, стараясь не греметь. Резиновые накладки на ступенях стёрлись до дыр, и металл предательски скрипел под весом. Художественная студия была в конце коридора. Дверь была приоткрыта. Уилл замер. Прислушался. Тишина. Только капает вода где-то в трубах. Кап. Кап. Кап. Он толкнул дверь. Она открылась без звука — петли старые, но смазанные. Кем? Когда? Уилл не знал. Может, Майком. Может, кем-то до него. Внутри было темно. Только лунный свет падал через зарешеченные окна — серый, холодный, он ложился полосами на деревянный пол, на мольберты, на банки с красками. — Ты пришёл, — сказал голос из темноты. Уилл вздрогнул. Обернулся. Майк сидел в углу, на старом диване. Его лица не было видно — только тёмный силуэт, сгорбленный, худой. Но Уилл узнал бы его и без света. — Ты сказал прийти, — ответил Уилл. Голос дрожал — он не мог это контролировать. Майк кивнул. Потом подвинулся, освобождая место рядом. — Садись, — сказал он. — Времени мало. Санитары обходят этот этаж раз в час. У нас есть… — он посмотрел на наручные часы — часы были старыми, с треснувшим стеклом, — сорок минут. Уилл сел на диван. Пружины прогнулись под ним, диван скрипнул. Майк пах лекарствами, холодом, чем-то металлическим. Но ещё — чем-то другим. Чем-то чистым. Мылом. Свежим воздухом. — Зачем ты позвал меня? — спросил Уилл. Майк повернул голову. Лунный свет упал на его лицо — заострённое, бледное, с тёмными кругами под глазами. На шее — чёрный ошейник, красная лампочка мигает слабым пульсирующим светом. — Потому что ты новенький, — сказал Майк. — Потому что ты ещё не сломался. — Он помолчал. — Потому что я хочу отсюда выбраться. И одному мне не справиться. Уилл смотрел на него. В глазах Майка — тёмных, глубоких — горел огонь. Слабый, но живой. — Ты знаешь, как выбраться? — спросил Уилл. Майк усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Знаю, — сказал он. — Но нужен план. И нужен кто-то, кто поможет. — Он посмотрел на Уилла в упор. — Ты поможешь? Уилл не думал. Не колебался. — Да, — сказал он. Майк кивнул. — Тогда слушай, — сказал он. — Я здесь год. Я знаю каждый коридор, каждую дверь, каждую смену санитаров. — В его голосе слышалась уверенность. — По вторникам в три ночи охранник уходит курить на десять минут. Западная лестница свободна. Но это только если нам повезёт. — А если нет? — спросил Уилл. Майк посмотрел на него. — Тогда придумаем другой план, — сказал он. — У нас есть время. У нас есть — он запнулся, подбирая слово, — мы. Они сидели в темноте, в тишине, слушая, как капает вода где-то далеко. Уилл чувствовал тепло — первый раз за много дней. Не от батарей, не от одежды. От того, что рядом кто-то есть. Кто-то, кто не сломался. — Почему ты не сдаёшься? — спросил Уилл тихо. Майк долго молчал. Потом ответил: — Потому что если я сдамся, они выиграют. А я не хочу, чтобы они выигрывали. Он посмотрел на Уилла — и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — И теперь, — добавил он, — я не один. Это меняет правила.

***

Через сорок минут Уилл вернулся в палату. Стив не спал — лежал на кровати, смотрел в потолок. — Живой? — спросил он. — Живой, — ответил Уилл. — С кем встречался? Уилл помолчал. — С Майком, — сказал он. Стив медленно сел на кровати. В темноте его лица не было видно, но Уилл чувствовал его взгляд. — С ума сошёл? — прошептал Стив. В его голосе слышался ужас. — Если узнают… — Не узнают, — сказал Уилл. Он лёг на кровать, свернулся калачиком. Пижама была грубой, матрас — тонким, пружины впивались в спину. Но Уилл впервые за долгое время улыбался. — У нас есть план, — сказал он в темноту. Стив не ответил. Но Уилл знал — Стив слышал.

***

Следующие ночи превратились в ритуал. Уилл ждал, когда погаснет свет. Ждал, когда стихнут шаги. Потом — второй коридор, лестница вверх, художественная студия. И Майк на старом диване. Сорок минут. Ни секундой больше. Майк рассказывал. Показывал руками. Рисовал на пыльном полу пальцем карту. — Здесь западная лестница, — говорил он, чертя линии на деревянных досках. — Здесь — пост охраны. Здесь — камеры. Они не везде работают. Старая система. Я проверил. — Как? — спросил Уилл. Майк усмехнулся. — Ходил. Ночью. Когда меня ещё не перевели в жесткий блок. — Он помолчал. — Меня ловили три раза. Но я всё равно ходил. Потому что если не ходить — никогда не узнаешь. Он показал Уиллу слабое место в заборе — с восточной стороны, где сетка старая, подгнившая, и земля под ней подрыта крысами. — Я расширил дыру руками, — сказал Майк. — Земля мёрзлая, пальцы кровоточили. Но я сделал. Он протянул Уиллу свои руки. Пальцы были тонкими, с обломанными ногтями, с заживающими ссадинами на костяшках. Уилл осторожно коснулся них — Майк не отдёрнул. — Тебе нужно будет пролезть туда, — сказал Майк. — Ты худой. Пролезешь. Я — следом. — А если нас заметят? — спросил Уилл. Майк посмотрел на него. В его глазах не было страха. — Тогда побежим быстрее, — сказал он. — Лес за забором. Там нас не найдут. Они разрабатывали маршрут. От палаты — по второму коридору — к запасной лестнице — в подвал — через ремонтный корпус — к забору. — Ремонтный корпус, — сказал Майк. — Там никто не ходит. Окна затянуты прозрачной плёнкой, решёток нет. Если откроем окно — вылезем прямо к лесу. — А сигнализация? — спросил Уилл. — Нет, — ответил Майк. — Здесь всё на честном слове. И страхе. Уилл чувствовал, как внутри растёт уверенность. Майк знал. Майк всё продумал. Он ждал только подходящего момента. — Когда? — спросил Уилл. — Через две недели, — сказал Майк. — В полнолуние. Будет светлее. И в ту ночь у старшего санитара выходной — будет молодой, он менее внимательный. — Откуда ты знаешь про выходные? — удивился Уилл. Майк усмехнулся. — Я здесь год, — сказал он. — Я слушаю. Я запоминаю. — Он помолчал. — Это единственное, что у меня осталось.

***

На следующий день Уилл рассказал о плане Робин. Они сидели в художественной студии во время арт-терапии. Робин сегодня была немного яснее — таблетки, наверное, подействовали слабее. Она рисовала линии — синие, зелёные, красные — и смотрела на них так, будто видела впервые. — Робин, — позвал Уилл тихо. Она подняла голову. Её серо-голубые глаза были тусклыми, но в них мелькнуло что-то — искра. — Что? — спросила она. — Мы уходим, — сказал Уилл. — Через две недели. Майк всё придумал. Робин замерла. Её пальцы сжали кисть так сильно, что побелели костяшки. — Возьми меня с собой, — сказала она. В её голосе слышалась мольба. — Я спрошу у Майка, — сказал Уилл. Робин кивнула. Она снова опустила голову, взяла кисть. Но Уилл заметил — её руки перестали дрожать.

***

В ту ночь Уилл рассказал Майку о Робин. Майк сидел на диване, поджав ноги, и слушал. Лунный свет падал на его лицо, делая его похожим на маску — бледную, заострённую, с тёмными провалами глаз. — Робин, — повторил он. — Я её помню. Она была в переходном корпусе, когда меня перевели. — Он помолчал. — Она помогала мне. Оставляла хлеб под матрасом. Шептала, чтобы я держался. — Она принимает таблетки, — сказал Уилл. — Она почти забыла, как рисовать. Майк сжал кулаки. — Тогда мы должны вытащить её, — сказал он. — Пока не поздно. — Мы вытащим, — сказал Уилл. — Всех, кого сможем. Майк посмотрел на него. В его глазах — тёмных, глубоких — мелькнуло что-то тёплое. — Ты хороший, Уилл, — сказал он тихо. — Не меняйся. Уилл почувствовал, как к щекам приливает тепло. Он опустил голову, уставился на свои руки — синие разводы от краски, обломанные ногти. — Я не хороший, — сказал он. — Я просто хочу домой. Майк протянул руку. Его пальцы — тонкие, дрожащие — коснулись пальцев Уилла. — Домой, — повторил Майк. — Звучит как сказка. — Но мы сделаем это, — сказал Уилл. Майк кивнул. — Сделаем, — сказал он. Они сидели в темноте, держась за руки, и слушали, как капает вода где-то в трубах. И впервые за долгое время Уилл не чувствовал холода.