The place where no one leaves

На следующую ночь Уилл не дошёл до художественной студии. Он уже вышел из палаты, уже прошёл второй коридор, уже начал подниматься по лестнице, когда услышал шаги. Тяжёлые, быстрые. Не его. Не санитаров, которые ходили в ночную смену — те всегда ступали медленно, лениво. Эти шаги были целенаправленными. Уилл замер. Прижался к стене. Сердце колотилось в груди так сильно, что, казалось, его можно было услышать за три коридора. — Байерс, — сказал голос из темноты. Голос миссис Грейвз. Она вышла из-за угла. В одной руке — фонарик, в другой — связка ключей. Её бесцветные глаза смотрели на Уилла холодно, пристально, как у хищника, который наконец загнал добычу. — Что ты здесь делаешь? — спросила она. Голос ровный, без интонаций. — Я… не мог спать, — сказал Уилл. Голос дрожал. — Решил прогуляться. — Прогуляться, — повторила миссис Грейвз. — Ночью. По третьему этажу. Где нет ничего, кроме художественной студии. Она сделала шаг вперёд. Уилл попятился, упёрся спиной в стену. Камень был холодным — холод проникал сквозь пижаму, сквозь кожу, в позвоночник. — Идём, — сказала миссис Грейвз. — Поговорим. Она повела его вниз. Не в переходный корпус. Не в жёсткий блок. В комнату без таблички, с матовым стеклом, за которым ничего не было видно. — Садись, — сказала она, указывая на стул. Уилл сел. Стул был жёстким, холодным. Он сложил руки на коленях, чтобы скрыть дрожь. Миссис Грейвз села напротив. Положила руки на стол — длинные пальцы, выступающие суставы, коротко остриженные ногти. Она смотрела на Уилла долго, пристально, как будто пыталась прочитать что-то у него в голове. — Ты встречаешься с кем-то по ночам, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Уилл молчал. — С Майком Уилером, — продолжила она. — Я права? Уилл сжал кулаки под столом. Ногти впились в ладони. — Я не знаю, о ком вы говорите, — сказал он. Миссис Грейвз усмехнулась — уголки её губ дёрнулись, но в глазах не появилось никаких эмоций. — Ложь, — сказала она спокойно. — Ты думаешь, я поверю? Уилл молчал. Она открыла папку. Достала лист бумаги — белую, чистую — и положила на стол перед Уиллом. — Напиши, — сказала она. — Что? — спросил Уилл. — Где вы встречаетесь. О чём говорите. Что планируете. — Она положила перед ним карандаш — заточенный, острый. — Если напишешь правду — наказание будет мягче. Уилл смотрел на белый лист. Белый, как стены. Белый, как халаты. Белый, как лицо миссис Грейвз. Он взял карандаш. Пальцы дрожали — так сильно, что грифель оставлял на бумаге ломаные линии. — Я не был ни с кем, — сказал Уилл. — Я ходил во сне. Я ничего не помню. Он написал: «Ходил во сне. Ничего не помню». Миссис Грейвз взяла лист, прочитала. Её лицо не изменилось. — Ты думаешь, я поверю? — спросила она тихо. — Это правда, — сказал Уилл. Миссис Грейвз посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала. — Иди за мной, — сказала она. — Куда? — спросил Уилл. Голос сорвался. — Ты нарушил правила, — сказала миссис Грейвз. — За это полагается наказание.

***

Она повела его вниз. По лестнице из ржавого металла, ступени скользкие, перила холодные. Лампочек здесь почти не было — только тусклый свет откуда-то сверху, и темнота внизу, которая ждала, раскрыв пасть. Уилл спускался медленно, держась за перила. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте. — Здесь, — сказала миссис Грейвз, останавливаясь у железной двери. Она достала ключ — большой, с длинной бородкой — открыла замок. Дверь со скрипом отворилась. Внутри была маленькая камера. Каменные стены — влажные, с мхом в швах. Бетонный пол — холодный, неровный, в лужах. В углу — рваный матрас, покрытый тёмными пятнами. — Ты пробудешь здесь два дня, — сказала миссис Грейвз. — Без еды. Без воды. Подумаешь о своём поведении. — А как же таблетки? — спросил Уилл. — Таблетки тоже, — ответила миссис Грейвз. — На время наказания лечение приостанавливается. Она толкнула Уилла внутрь. Он сделал шаг, споткнулся о порог, упал на колени. Бетон обжёг ладони холодом. Дверь закрылась. Ключ повернулся. Темнота стала полной — такой густой, что Уилл не видел собственных рук. Он сидел на холодном полу, прижавшись спиной к стене. Камень был ледяным — холод проникал сквозь пижаму, сквозь кожу, в кости. — Два дня, — прошептал он в темноту. Никто не ответил.

***

Час. Два. Уилл потерял счёт времени. Он сидел в углу, обхватив колени, и слушал тишину. Тишина была неполной — где-то капала вода, где-то скреблись крысы, где-то гудели трубы. Звуки въедались в голову, как черви. Он думал о Майке. О Робин. О Стиве. О плане. Они не знают, где он. Они будут волноваться. А вдруг их тоже накажут? А вдруг Майка переведут куда-то ещё, и они не смогут встретиться? Страх сжимал горло, но Уилл заставлял себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Он не расскажет. Ничего. Даже под пыткой. Даже если его оставят здесь навсегда. План должен жить. Через некоторое время или через вечность — дверь открылась. — Выходи, — сказал санитар. Уилл поднялся. Ноги затекли, спина болела, в глазах рябило от резкого света. Он прищурился, вышел в коридор. — Наказание окончено, — сказал санитар. — Возвращайся в палату. И не попадайся больше. Уилл побрёл по коридору. Шатался, как пьяный. Каждый шаг давался с трудом. В палате его ждал Стив. — Ты как? — спросил он, когда Уилл упал на кровать. — Живой, — ответил Уилл. Голос был хриплым, сорванным. — Что они делали? — Держали в темноте, — сказал Уилл. — Два дня. Без еды и воды. Стив выругался — тихо, сквозь зубы. — Ты рассказал? — Нет, — сказал Уилл. — Ни слова. Стив посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — уважение? Или страх? — Ты дурак, — сказал он. — Но смелый дурак. Уилл усмехнулся — слабо, одними уголками губ. — Знаю, — сказал он.

***

В ту ночь он не пошёл в художественную студию. Слишком слаб. Ноги не держали, голова кружилась, перед глазами плыли чёрные пятна. Но на следующую ночь — когда силы вернулись, когда голод перестал быть острым — он снова пошёл. Майк ждал его. Сидел на диване, сжав кулаки. — Я думал, тебя перевели, — сказал Майк. В его голосе слышалось облегчение. — Нет, — сказал Уилл, садясь рядом. — Допрос. Потом карцер. Но я ничего не сказал. Майк посмотрел на него. В его тёмных глазах мелькнуло что-то тёплое. — Дурак, — сказал он. Так же, как Стив. Но с другой интонацией. — Знаю, — снова ответил Уилл. Майк протянул руку. Уилл взял её. Пальцы Майка были холодными, тонкими, но сильными. — План остаётся в силе, — сказал Майк. — Через неделю. В полнолуние. — Через неделю, — повторил Уилл. Они сидели в темноте, держась за руки, и слушали, как капает вода. И Уилл знал — он готов.