AVE MARIA

      В зале никто не двигается.       Тишина не облегчает — она давит.       Мария делает вдох. Медленный. Контролируемый.       Голос, когда она говорит снова — холодный. Протокольный.       — Мы можем продолжить. Запускаем фазу два, — произносит она.       Шури резко поднимает взгляд.       — Ты уверена? — тихо, но жёстко.       — Да.       Мария переводит взгляд на Зимнего солдата.       — Солдат, подойдите.       Команда простая. Прямая.       Шури отключает систему сдерживания. Ремни щёлкают.       Мужчина выпрямляется — плавно, без рывков, будто боль была лишь фоном, а не препятствием.       Он делает шаг.       Потом второй.       Останавливается ровно в метре от Марии. Руки опущены. Поза — нейтральная.                         Готовность считывается мгновенно.       — Зафиксировать время реакции, — говорит Шури, не отрываясь от панели.       Цифры бегут по экрану.       Мария сглатывает — и продолжает.       — Фаза три. Верификация сознания.       Она пореводит взгляд.       — Отвечайте на вопросы, Солдат.       Он смотрит прямо. Не моргает.       — Вопрос первый, — Мария чувствует, как сжимается горло, но голос не дрожит. — Кто такой Стив Роджерс?       Пауза. Доля секунды.              Шури хмурится — задержка есть.       — Стив Роджерс, — он отвечает. — Объект. Цель. Угроза миссии.       Пауза.       Мария не подаёт виду.       — Вопрос второй. Кто такой Джеймс Бьюкенен Барнс?       Тишина.       Дольше, чем должна быть.       Показатели резко прыгают. Пульс скачет.       — Джеймс Бьюкенен Барнс… — голос солдата сбивается. Он морщится, будто слово физически причиняет боль. —…ошибка.       Мария резко поднимает руку.              — Зафиксировать.              Шури уже это делает.       — Фаза четыре, — Мария делает шаг в сторону панели. — Воспроизведение голограммы.       По залу раздаётся голос.       Стив. Запись старая. Неровная. Живая.       «Баки… мой друг. Я обещал быть с ним до конца. Сколько бы это ни заняло времени, я найду его».       Запись напоминает старую плёнку.       Зимний солдат дёргается. Сжимает кулаки.       Мария не отводит взгляда.       Следующая запись. Смех. Шум улицы. Обрывки воспоминаний — не чёткие, но настоящие.       «Ты мне спину прикрываешь — я тебе, помнишь?».       «Пошли отсюда, сержант».       Дыхание Зимнего солдата сбивается. Он качает головой.       — Прекратите… — хрипло.       — Продолжайте, — твёрдо говорит Мария.       Шури колеблется.       Смотрит на брата.       Т'Чалла кивает.       Запись продолжается.       И в какой-то момент он резко выдыхает — и падает на колени.       Не по приказу.       Не из-за кода.       От боли.       Мария подходит ближе.       — Фиксация показателей, — говорит она. — Фаза пять. Завершение испытания.       Запись обрывается.       Тишина возвращается — но уже иная. Надломленная.       Баки тяжело дышит. Голова опущена.       — Барнса осмотреть и в медицинское крыло. Быстро. — произносит Т'Чалла.       Дора Милаж подходят, но Мария поднимает руку, останавливая.       — Я сама.       Она берёт заранее подготовленный шприц. Опускается на колени рядом с ним.       Баки даже не сопротивляется.       Только смотрит — мутно, сквозь слёзы и остатки активации.       — Это транквилизатор, — говорит она тихо. — Он подействует быстро.       Игла входит легко.       Баки закрывает глаза.       Его уводят.       Двери закрываются.       Мария остаётся стоять посреди зала.       Руки дрожат только теперь.       Шури медленно выдыхает.       — Код… — говорит она. — Структура нейронов менялась, это работает…       Мария не отвечает сразу.       Потом тихо говорит:       — Это тяжелее, чем я думала.

      ***

      Ночи здесь тихие.       Слишком тихие для человека, для которого сон обязательный уставной процесс — и слишком живые для того, кто привык засыпать под гул ламп и крики за бетонными стенами.       Мария сидит на полу, прислонившись спиной к кровати.       Свет погашен.       Панорамное окно открыто наполовину — за ним тёплый воздух, редкие огни, далёкие звуки города, который не знает о её существовании.       Сон не приходит.       Как только она закрывает глаза — возвращается зал.       Крик.       Голос Роджерса из динамиков.       Холодный взгляд Зимнего солдата.       И слова, сказанные спокойно, почти безлично:       «Я жду приказаний».       Мария резко поднимается на ноги.       Сердце бьётся быстро.       Слишком быстро.       Она подходит к умывальнику, включает воду, подставляет ладони.       Холод обжигает кожу.       Поднимает взгляд.       И замирает.       Ей кажется, в отражении — не она.       Лицо жёстче. Глаза холоднее. Черты знакомые до тошноты.       Василий Карпов смотрит на неё из зеркала.       Мария отшатывается, ударяясь спиной о стену.              — Нет… — шепчет она. — Нет, ты мёртв.              Но образ не уходит.              Он не улыбается.       Он смотрит оценивающе.       Как тогда.       Как всегда.       «Ты думаешь, ты лучше?»       «Ты думаешь, ты другая?»       Дыхание сбивается.       Комната будто сужается.       Потолок давит.       Воздуха не хватает.       — Я пыталась… — слова выходят обрывками. — Я не активировала… я помогала…       «Ты читала код.»       «Ты знала, что будет больно.»       Мария сжимает виски ладонями.       — Это был единственный способ.       «Единственный способ не потерять контроль.»       Её трясёт.       Она скользит по стене вниз, садится на пол, поджимая колени к груди.       Сердце колотится так, что боль отдаёт в уши.       В глазах темнеет.              Паническая атака накрывает резко, без предупреждения.       Руки дрожат.       Пальцы немеют.       Мысли рвутся, наслаиваются одна на другую.       А если я не смогу?       А если я просто ломаю его снова и снова — как они когда-то?       Сыворотка не даёт отключиться.       Она реагирует на адреналин. Тело не устает так, как должно.       Мозг не «гаснет».       Она остаётся в этом состоянии — слишком осознанной, слишком чувствующей.       Монстр.              Слово всплывает само.       Если я знаю, как причинить боль — значит ли это, что я такая же?       Мария закрывает лицо руками.       — Я не хочу быть тобой, — почти беззвучно говорит она. — Я не хочу быть чудовищем.              Голос стихает.       Остаётся только она — дрожащая, измученная, сидящая на холодном полу в чужой стране, в чужом времени.       Часы идут.       Ночь тянется бесконечно.       Она так и не ложится в кровать.       К утру Мария сидит там же, спиной к стене, с пустым взглядом и головной болью, которую не снимает ни дыхание, ни холодная вода.       Бессонная ночь — одна из многих.       Она хорошо знает цену выбора.              Выбора — стать тем, кто причиняет боль, чтобы кто-то другой получил шанс стать собой.

      ***

      Несколько дней спустя.

      Солнце.       Мария выходит из дворца, щурясь от света.       Глаза жжёт — бессонница даёт о себе знать, тело тяжёлое, будто её снова размораживали, но уже без капсулы.       Воздух тёплый. Настоящий. Пахнет зеленью, металлом и чем-то пряным — город живёт, дышит, не оглядываясь.       Т'Чалла идёт чуть впереди.       — Сегодня город готовится к празднику, — говорит он спокойно. — День памяти и благодарности. Мы чтим тех, кто защитил Ваканду. И тех, кто заплатил за это цену.       Баки идёт рядом с Марией.       Не слишком близко.       Не слишком далеко.       Она молчит.       Не потому что не хочет говорить — потому что любое слово кажется лишним.       В голове всё ещё слишком много мыслей.       Баки смотрит на неё краем глаза.              — Бессонная ночь? — спрашивает он негромко.       Она даже не сразу понимает, что вопрос обращён к ней.       — Сводила отчёты, — коротко отвечает Мария.       Пауза.       Он усмехается — без веселья.       — Понимаю… Я понимаю, что ты испытываешь от всего этого не больше радости, чем я.       Девушка останавливается на секунду.       Поднимает на него взгляд.       — Но у тебя получается, — добавляет Баки.       Не как утешение.       Как факт.              В его лице нет ожидания благодарности. Нет попытки снять с неё ответственность. Только признание того, что они оба здесь — не по доброй воле, но всё же здесь.       — У нас получается, Барнс, — говорит она наконец.       Идут дальше уже рядом.       Город раскрывается постепенно.       Вокруг ряды с тканями, специями, фруктами.       Дальше — главная площадь.       Люди — много людей — смеются, переговариваются, что-то переносят, закрепляют, украшают. Музыка — негромкая, ритмичная, будто пульс.       — Вы можете помочь, если хотите, — предлагает Т'Чалла, останавливаясь. — Ваканда ценит тех, кто выбирает быть частью.       Мария кивает первой.       Баки пожимает плечами.       — Я не мастер по праздникам, — говорит он, — но коробки носить умею.       Их распределяют быстро.       Ничего сложного. Никаких приказов.       Мария держит ткань, пока женщины закрепляют её на металлической арке. Материал тёплый, плотный, странно живой на ощупь.       — Сюда, — кто-то мягко направляет её руку.       Она едва заметно вздрагивает.       Баки рядом помогает закреплять элементы декора.       У него выходит не сразу — ещё не привык к отсутствию левой руки.       Девушка молча подхватывает край конструкции, чтобы он мог зафиксировать полотно ткани.              Их пальцы на секунду соприкасаются.       Она резко отдергивает руку, отводя взгляд.       — Ты умеешь работать в команде, — замечает Барнс спустя время.       — Приходилось, — отвечает она.       — Здесь это ценят, кажется.       Мария смотрит, как дети пробегают мимо, смеясь, не обращая на них никакого внимания.       — В Союзе это называлось «быть полезной», — говорит она. — Здесь… это ощущается иначе.       Он кивает.       — Здесь нас не ломают, чтобы подпилить под протокол.       Нас.       Она задумывается.       Музыка усиливается. Праздник постепенно обретает форму.              Мария впервые за долгое время ловит себя на том, что дышит ровно. Не потому что стало легче. А потому что рядом с ней — человек, который знает, что значит быть оружием.       И всё равно выбирает быть частью жизни.       Это мотивирует.       Их направили в небольшое здание, чтобы переодеться на праздник. Никакой вычурности — светлые стены, мягкий свет, длинные зеркала и аккуратно разложенная одежда. Ткани — плотные, матовые, с едва заметным геометрическим узором. Они не блестят, не кричат о статусе, но в них чувствуется вес и смысл.       Мария осторожно берёт комплект в руки.       — Это… традиционная? — спрашивает она.       — Да, — отвечает одна из женщин. — Адаптированная. Для гостей.       Баки уже стоит сбоку, разглядывая свой наряд так, будто ему предложили надеть что-то потенциально опасное.       — Я не уверен, что умею это носить, — честно говорит он.       — Никто не умеет с первого раза, — сухо отвечает одна из Дора Милаж.              Через несколько минут они выходят к зеркалам.       Баки выглядит… странно.       Свободные штаны, плотная накидка, закреплённая на левом плече. Он стоит немного скованно, явно не понимая, куда себя деть.       Мария смотрит на него — и с трудом сдерживает улыбку.       — Удобно? — спрашивает она.       Он осторожно двигает плечом. Потом ещё раз. Потом чуть глубже вдыхает.       — …Да, — удивлённо признаёт Баки. — На самом деле — да. Ничего не тянет. И не давит.       — Чудно, — хмыкает она.       Мария переводит взгляд на своё отражение.       Свободная длинная туника, закрытые плечи, пояс, простая линия, никакого подчёркивания фигуры. Цвет — глубокий, спокойный, между оранжевым и красным.       Она наклоняет голову, разглядывая себя.       — Я похожа на тибетского монаха, — говорит она с абсолютно серьёзным лицом.       Баки давится смешком.       Он делает шаг ближе к Марии и наклоняется, понижая голос до шёпота:       — Только не говори это при Дора Милаж.       Мария чуть поворачивает голову, их руки почти соприкасаются.       — Почему?       — Потому что они выглядят так, будто способны убить за более безобидное сравнение.       Она всё-таки улыбается.       Не широко. Едва заметно.       И впервые за долгое время эта улыбка — не защита и не сарказм.       Она смотрит на него в этих чужих одеждах — живого, настоящего.       И впервые позволяет себе надеяться.       Но надежда — слишком хрупкая вещь, когда в памяти человека всё ещё живёт чужой голос.       И Мария слишком хорошо знает, как он звучит.