Дитя льда и золота. Семя лжи.

281 год от Завоевания Эйгона Воздух в Харренхолле пах железом и потом. Этот запах — смесь лошадиного пота, ржавого металла и тысяч разгорячённых тел — висел над турнирным полем как невидимое облако. Серсея Ланнистер стояла на деревянных трибунах, среди знамён и криков, и чувствовала, как летняя жара поднимается от земли, проникая сквозь подол её шёлкового платья. Турнир длился уже третий день, и ей было скучно. Смертельно, беспросветно, до зубного скрежета скучно. Вокруг неё кипела жизнь, которую она презирала. Рыцари в пёстрых доспехах гарцевали перед трибунами, выискивая взглядами знатных дам. Оруженосцы бегали с кувшинами вина и блюдами с мясом. Глашатаи надрывали глотки, объявляя имена очередных участников. А толпа — этот грязный, вонючий, воющий сброд — кричала при каждом падении копья, будто от этого зависела их жалкая жизнь. Серсея не понимала этого восторга. Всё это было так предсказуемо: сначала пыль, потом удар, потом кто-то падает, потом победитель объезжает поле под рёв толпы. Буднично. Скучно. Недостойно настоящего величия. — Принц Рейгар снова выходит на ристалище — пропела рядом Мелара Хезерспун, её давняя подруга, которая за пять лет стала ещё более восторженной и ещё менее полезной. — Говорят, он сегодня победит всех. Серсея не ответила. Она смотрела на принца Рейгара Таргариена, который выезжал на поле на чёрном коне, в доспехах из тёмной стали, с выбитым на нагруднике трёхглавым драконом. Он был красив — Серсея не могла этого отрицать. Серебряные волосы, собранные в хвост, фиолетовые глаза, точеный профиль. Весь Вестерос считал его самым прекрасным мужчиной на свете. Но красота была валютой, которую Серсея научилась тратить с самого детства. У неё было своё отражение в зеркале, и она знала цену красивым лицам. Рейгар был принцем. Он был женат на дорнийке Элии. У него уже были дети. Она пришла на турнир не ради рыцарей, не ради принцев. Она пришла смотреть. Изучать. Запоминать лица, которые однажды могут стать либо союзниками, либо врагами. Отец учил её этому с тех пор, как она научилась говорить: «Львица всегда смотрит из засады». — Кто этот мрачный северянин? — спросила она небрежно, даже не повернув головы. Кивок в сторону ряда, где под лёгким ветром колыхались знамёна с бегущим волком. Мелара проследила за её взглядом, приподнявшись на цыпочки. — Это Старки. Лорд Рикард — тот, с бородой, похожей на куст. Его наследник Брандон — высокий, дерзкий, говорят, отличный мечник. А рядом с ним младший, Эддард. Его все зовут Нед. Говорят, он воспитывался в Долине, у Джона Аррена. Не рыцарь, не лорд — просто второй сын. — Просто второй сын — повторила Серсея медленно, пробуя слова на вкус. Она смотрела на Неда Старка и не могла отвести взгляд. Он не был красив. Не в том смысле, к которому она привыкла при дворе. В его облике не было ничего от изящных черт Рейгара, ни от самоуверенной улыбки Джейме, которая сводила с ума всех девушек Кастерли Рока. В нём не было даже грубой, почти животной силы Роберта Баратеона, который сейчас где-то внизу хохотал и хлопал по спине какого-то лорда так, что тот едва не падал. Нед Старк был простым. Даже суровым. Лицо с резкими, угловатыми чертами — слишком худое, слишком бледное для южанина. Тёмные волосы, падающие на лоб, и никакой попытки убрать их или уложить как делали придворные щёголи. Он стоял прямо, почти неподвижно и смотрел на поле без всякого интереса. Или с интересом, который не показывал. Но глаза. Серые глаза. Такие же серые, как у его сестры Лианы, которая стояла в паре шагов от него, что-то оживлённо обсуждая с Брандоном. Такие же серые, как у всех Старков — холодные, глубокие, непроницаемые. Глаза, которые видели слишком много и никогда не рассказывали о том, что видели. Серсея почувствовала, как что-то кольнуло её внутри. Память. «Волки бывают разные. Одни на четырёх лапах. Другие — на двух. С севера. С серыми глазами». Она замерла. Ей было десять лет когда Магги Лягушка произнесла эти слова в своей гниющей лачуге на Крайнем Холме. Пять лет прошло. Пять лет в течение которых Серсея почти забыла о пророчестве. Или делала вид что забыла. Она убеждала себя, что старая ведьма была просто сумасшедшей каргой каких много в трущобах. Королева. Дети умрут. Дитя от волка. Всё это звучало как бред, как сказки, которыми пугают непослушных детей. Но сейчас, глядя на Неда Старка, на его серые глаза, на волчье знамя за его спиной, Серсея вдруг поняла: Магги не врала. Ни в чём. Она смотрела на его глаза и чувствовала, как внутри неё, глубоко под рёбрами, прорастает холод. Не тот холод, что заставляет дрожать от страха. Тот, что заставляет думать. Просчитывать. Планировать. — Он не рыцарь? — переспросила она, хотя Мелара уже ответила. — Нет. Он воспитывался в Долине, у лорда Аррена. Говорят, он очень серьёзный. Слишком серьёзный для своего возраста. Никогда не смеётся, почти не пьёт, и все ему доверяют. Серсея усмехнулась. Серьёзный. Хорошо. Люди, которые не пьют и не смеются, обычно верят в правила. Верят в честь. Верят в то, что мир держится на каких-то нерушимых основах. А таких людей легче всего ломать, потому что они не готовы к тому, что мир — это грязь и ложь. Внизу, на ристалище, Рейгар Таргариен разогнался и сшиб с коня очередного противника. Удар был точным, красивым — почти театральным. Толпа взревела, женщины бросали цветы и Мелара захлопала в ладоши. Серсея не аплодировала. Она не сводила глаз со Старков. Лиана была красива — это Серсея признала с неохотой, потому что привыкла не признавать красоту ни в ком, кроме себя. Но Лиана Старк была красива той дикой, северной красотой, которая не нуждалась ни в притираниях, ни в шелках. Тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам, тонкое лицо, лёгкая улыбка. Она смеялась над чем-то, что сказал Брандон и её смех звенел над трибунами, привлекая взгляды. Рейгар Таргариен проезжая мимо замедлил коня. Посмотрел на Лиану. И протянул ей голубую розу — ту самую, что была приколота к его доспехам. Серсея видела, как замерло лицо Лианы. Как на секунду исчезла её беззаботная улыбка, сменившись чем-то другим — удивлением, может быть, или страхом, или тем, чего Серсея не умела называть. Как дрогнули её пальцы, принимая цветок. Как Брандон Старк нахмурился сжав кулаки. Как Рикард Старк переглянулся с кем-то из своих людей. И как Нед — тот, с серыми глазами — перевёл взгляд с сестры на принца и обратно. В его глазах не было гнева. Только тихая, холодная тревога. Она вдруг сама не зная почему, захотела подойти к нему. Сказать что-нибудь. Увидеть, как эти серые глаза посмотрят на неё — не на сестру, не на принца, не на кого-то из его холодного северного рода. На неё. Серсею из Кастерли Рока. Дочь Тайвина Ланнистера. Но она не сделала ни шага. Вместо этого она отвернулась к Меларе, и её голос прозвучал холоднее чем она хотела: — Этот турнир скучен. Пойдём. — Но сейчас финал! Рейгар против... — Я сказала, пойдём. Она спустилась с трибун, чувствуя спиной взгляд. Или ей только показалось? Она обернулась на мгновение, стараясь сделать это небрежно, будто поправляя волосы. Нед Старк смотрел в другую сторону. На сестру. На розу в её руках. На что-то, чего не мог изменить и, вероятно, никогда не сможет. Серсея пошла прочь. Внутри неё росла не мысль — ещё не мысль, только намёк на неё. Зерно, которое упадёт в землю и будет ждать годами, пока не наступит нужное время, нужная почва, нужная ночь. «Волк», — думала она, шагая между шатров. «Волк с севера. С серыми глазами». Она не знала тогда — не могла знать — что пройдут годы, прежде чем это зерно прорастёт. Что она выйдет замуж за Роберта Баратеона, который будет называть её чужим именем в их брачную ночь. Что станет королевой, но будет чувствовать себя пустой, как этот турнир, как эти трибуны, как этот мир, который ей обещали, но который никогда не давали. Она не знала, что Рейгар похитит Лиану — или что Лиана уйдёт с ним сама, это уже не важно. Что начнётся война, и Нед Старк потеряет отца, сожжённого заживо, и брата, задушенного в петле, и сестру, умершую от лихорадки в башне посреди Дорна. Что он вернётся домой с чужим ребёнком на руках и с клятвой, которая будет жечь его изнутри. Она не знала, что однажды ночью, в другой жизни, она найдёт его в тёмной комнате Красного Замка, свяжет его руки ремнями и сделает то, за что будет ненавидеть себя до конца дней. И что он, этот серьёзный северянин с серыми глазами, будет смотреть на неё не с ненавистью — с чем-то худшим. С болью. С жалостью. Но в тот день, в Харренхолле, Серсее Ланнистер было пятнадцать. Она стояла под летним солнцем, среди пыли и криков, и смотрела на человека, который станет её проклятием.