Дитя льда и золота. Семя лжи.

Крайний Холм пах смертью и кислым молоком. Этот запах гнилой сладости, прелой соломы и чего-то неживого Серсея Ланнистер запомнит на всю жизнь. Она тогда ещё не знала, что некоторые воспоминания въедаются в кожу быстрее чем грязь. Ей было десять лет когда она впервые поняла: она боится не темноты, не пауков и не сказок нянек. Она боится правды. Особенно той, которую не просила. — Она здесь? — голос Мелары Хезерспун дрожал как струна перед разрывом. Подруга вцепилась в руку Серсеи так сильно, что побелели костяшки. Серсея выдернула ладонь и посмотрела на Мелару с таким презрением, какое только можно изобразить в десять лет. На самом деле ей тоже было страшно. Но Ланнистеры не показывают страха. Ланнистеры платят свои долги — и получают своё будущее, даже если для этого нужно пройти через гниющую трущобу. — Конечно здесь — ответила она холодно. — Куда ей деться? Лачуга Магги Лягушки стояла на задворках Крайнего Холма, в тени давно заброшенной конюшни, чьи стены помнили лучшие времена — или не помнили ничего, потому что даже время боялось сюда заглядывать. Дверь висела на одной петле и скрипела от каждого дуновения ветра, хотя ветра не было. Вместо окон зияли чёрные дыры, затянутые паутиной такой густой, что пауки, должно быть, жили здесь поколениями, не зная другой родины. Серсея слышала, как внутри что-то скребётся. Или кто-то. Может быть, крыса. Может быть, не крыса. — Говорят, она пьёт кровь младенцев — прошептала Мелара так тихо, что Серсея едва расслышала. — Говорят, ты дура — ответила Серсея беззлобно, почти устало. Она уже жалела, что взяла подругу с собой. Мелара была хороша для игр в саду и сплетен о рыцарях, но не для этого. Для этого нужны были стальные нервы и пустота внутри — та пустота, которую Серсея начала замечать в себе недавно, и которая её не пугала. Она пугала мать. Но матери здесь не было. Она толкнула дверь ногой. Та жалобно застонала и открылась, впустив их в темноту. Внутри пахло иначе. Тяжелее. Гнилая трава — вот что первым ударило в нос. Её развешивали пучками под потолком, и она свисала вниз, как мёртвые змеи. Потом пришёл запах старой крови — не свежей, а той, что въелась в доски много лет назад и не выветрилась. И поверх всего этого — сладкий, приторный аромат, от которого у Серсеи закружилась голова. Так пахли цветы, которые растут на могилах. Она знала этот запах. Однажды она сорвала такой цветок в саду Кастерли Рока и долго не могла понять, почему у неё слезятся глаза. Мелара застыла у порога, не решаясь сделать и шага. Серсея моргнула, привыкая к полумраку. Её глазам потребовалось время — слишком много времени, чтобы различить очертания. В углу, на куче тряпья, которая когда-то могла быть постелью, сидела женщина. Или не женщина. Магги Лягушка была маленькой — Серсея могла поклясться, что даже ниже неё ростом. Сгорбленная, с лицом, похожим на печёное яблоко: всё в морщинах, бородавках и странных тёмных пятнах, которые могли быть как родинками, так и запёкшейся кровью. Но самое страшное было не в лице. Самое страшное было в глазах. Красные. Не карие, не зелёные, не голубые — красные, как у альбиноса, как у крысы, которая прожила слишком долго в подземельях. И они смотрели не на Серсею. Сквозь неё. На что-то у неё за спиной. Или внутри. — Львёнок пришёл — проскрипела Магги. Голос у неё был как ржавая дверная петля — тот же скрежет, та же боль. — Маленькая львица, которая хочет стать большой. Серсея выпрямилась. Она чувствовала, как Мелара дрожит у неё за спиной, и это придавало сил. Кто-то должен быть сильным. Кто-то должен не бояться. — Я хочу знать своё будущее — сказала она голосом, который старалась сделать твёрже, чем он был на самом деле. Магги улыбнулась. У неё почти не осталось зубов, и дёсны были чёрными. — Все хотят — прохрипела она. — А потом проклинают, когда узнают. Плати. Серсея бросила на тряпьё три серебряных монеты. Она взяла их из отцовской шкатулки, когда никто не видел. Магги даже не посмотрела на деньги. Она протянула руку — грязную, с длинными жёлтыми ногтями, похожими на когти — и схватила Серсею за запястье. Хватка оказалась неожиданно сильной. Железной. — Убери руки — прошипела Серсея дёрнувшись. Но Магги не отпустила. Пальцы старухи сомкнулись вокруг тонкой девичьей руки, и Серсея вдруг поняла что не может пошевелиться. Не потому что ей было больно. Потому что что-то в этой лачуге — в воздухе, в тенях, в самой тишине — держало её на месте. Магги закрыла красные глаза и зашептала. Слова были не на общем наречии. Не на древнем валирийском, который учил мейстер. Это был какой-то другой язык — первобытный, хриплый, состоящий из звуков, которые человеческое горло не должно издавать. Воздух в лачуге стал тяжелым. Серсее показалось что она глотает не воздух, а густую тёплую воду. Мелара всхлипнула за спиной — коротко, испуганно, по-щенячьи. Потом Магги открыла глаза, и засмеялась. Смех был мокрым, гнилым, как всё в этой лачуге. Он длился слишком долго и затих так внезапно что тишина после него показалась ещё страшнее. — Королевой будешь — сказала Магги. Просто и буднично, как будто сообщала, что на завтра обещают дождь. — На время. А потом придёт другая, моложе и красивее. Она свергнет тебя и заберёт всё, что тебе дорого. Серсея почувдела, как холод пополз по спине — от шеи вниз, до самого копчика. «Королева». Это слово звучало как музыка. «Я стану королевой». Остальное — просто слова старухи. Просто ветер. Она заставила себя улыбнуться. — Дальше — сказала она, и голос её не дрогнул. Магги наклонила голову. Её красные глаза сузились. — У короля будет шестнадцать детей — продолжала она, не отпуская запястья Серсеи. — Ты знаешь этого короля. Он уже дышит тем же воздухом, что и ты. А у тебя — трое. Золотые короны у них и золотые саваны. Ты похоронишь их всех. Мелара за спиной заплакала в голос — уже не всхлипывая, а взаправду, со слезами и соплями. А Серсея не могла дышать. Она смотрела в красные глаза старухи и видела там не отражение своего лица. Она видела что-то другое. Три маленьких тела. Три золотых венца на трёх золотых волосах. И тьму вокруг. — Ты лжёшь — выдавила она — Ты старая лгунья. Магги оскалилась. — Я никогда не лгу, львёнок. Никогда. Это твоя судьба. Если ничего не изменишь. Серсея попыталась вырвать руку, но бесполезно. Пальцы старухи были как железные прутья. — Но есть одна возможность изменить твою судьбу — прошептала Магги, и в её голосе вдруг появилось что-то новое. Не злорадство. Не насмешка. Почти... надежда. — Если ты понесёшь дитя от волка — цепь порвётся. Может быть. Судьба станет другой. Твоя — и твоих детей. Серсея замерла. — От волка? — переспросила она медленно — Люди не рожают от зверей, ты сумасшедшая старуха. Она попыталась засмеяться, но смех вышел коротким и сухим. Не смех — кашель. Магги подалась вперёд, и теперь её лицо было так близко что Серсея видела каждую бородавку, каждую трещинку на губах. От старухи пахло смертью — не метафорой, не поэтическим преувеличением. Буквально. Тем же самым запахом, который стоял над телом её деда, когда его выставляли в Большом зале Кастерли Рока. — Волки бывают разные — прохрипела Магги. Её дыхание обжигало щёку — Одни на четырёх лапах. Другие — на двух. С севера. С серыми глазами и холодным сердцем. Ты узнаешь их когда придёт время. Ты посмотришь в их глаза — и поймёшь. Они придут с холода и принесут тебе либо смерть, либо жизнь. Выбирай. Серсея наконец вырвала руку. С такой силой, что едва не упала. На запястье остались красные полосы — там, где ногти Магги впились в кожу. Они горели огнём. — Я не верю тебе — сказала Серсея. Теперь её голос звучал твёрже. Она сама удивилась этой твёрдости. — Ты старая ведьма, которая живёт в грязи и пугает детей. Мой отец... — Твой отец убьёт меня если я скажу ему правду? — перебила Магги. Она снова засмеялась тем же гнилым смехом. — Он уже пробовал. Меня нельзя убить, львёнок. Я была здесь до вашего рода. Я буду здесь после. А ты... ты запомнишь каждое моё слово. И через много лет, когда будешь сидеть на троне и смотреть, как твои дети умирают, ты вспомнишь эту лачугу. И поймёшь: я не лгала. Серсея развернулась. Она не побежала. Ланнистеры не бегают, даже когда им десять лет и их сердце колотится так, что, кажется, разорвёт рёбра. Она шла медленно, не оглядываясь. Мелара семенила следом, всё ещё всхлипывая, но Серсея не слышала её. Она слышала только слова старухи. «Королевой будешь» это хорошо, это она запомнит. «Твои дети умрут». Этого не будет. Она сделает так, чтобы этого не было. «Дитя от волка». Она не знала что это значит. Но она запомнила, каждое слово, каждый скрежет, каждый запах этой проклятой лачуги. На пороге она остановилась. Свет снаружи казался нереальным — слишком ярким, слишком живым после полумрака. — Я стану королевой — сказала она не оборачиваясь — И никто, ни старая ведьма, ни боги, ни мёртвые ,не заберут у меня то что принадлежит мне по праву. Тишина. Потом из темноты донёсся голос Магги — тихий, почти ласковый, и от этого ещё более страшный: — Увидим, львёнок. Увидим. Серсея вышла на свет. Мелара бежала за ней хлюпая носом и что-то лепеча про то что надо рассказать отцу, что это было ужасно, что Серсея — самая смелая девочка в Семи Королевствах. — Заткнись — сказала Серсея. Не зло. Устало. Она шла быстро, почти бегом, но не позволяла себе сорваться. Только когда они вышли на главную улицу, к людям, к факелам, к запаху жареного мяса и лошадиного навоза — ко всему живому и обычному — Серсея позволила себе выдохнуть. Она посмотрела на своё запястье, красные полосы уже наливались синим. Будут синяки. Придётся носить длинные рукава, чтобы мать не увидела. «Дитя от волка». Она не знала, что это значит. Но она поклялась себе — там, на грязной улице Крайнего Холма, под крики торговок и ржание лошадей — она узнает. Она найдёт этого волка. И она переиграет судьбу. Даже если для этого придётся родить от зверя.