Isaak untitled

Конец лета Ильи начался до жути непривычно — с волокиты бумаг для поступления и бесконечным стрессом.  Он просыпается утром с ощущением, что забыл что-то важное, и это чувство преследует его круглыми сутками. Все справки, распечатки и очереди ощущаются, будто кто-то повесил гирю на шею со словами: «Держи, но только не урони» Питер встречает его серостью и небольшим дождем. Холод, который исходит изнутри активно смешивается с погодой — легкий ветер дует в лицо, спутывая отросшие волосы, и проникает под куртку. Лето кончилось слишком быстро: растворялось в запахе скошенной травы под палящем солнцем, утихало во время сдачи последних экзаменов, дышало в шуме грустно-замечательного выпускного и умирало после каждой скуренной в одиночестве сигареты.  Петербург не пытался ему понравиться, Илья это понял в первый же месяц, когда приехал из Москвы.  Москва была чужой, но хотя бы знакомо чужой. Он знал, где какой выход из метро ведёт к нужному переулку, знал, в какой кофейне не выгоняют, если сидеть с одним маленьким эспрессо три часа. Там была его школа, его двор, его привычки, но дома будто не было. И дома не было уже давно, с тех самых пор как родители разошлись так громко, что соседи вызывали полицию. А потом разошлись тихо, будто всё это время притворялись. Мать уехала с каким-то мужчиной в Сочи, отец нашёл женщину помоложе и перестал отвечать на его сообщения. Илья остался в опустевшей квартире, доживал одиннадцатый класс, сам себе готовил, сам себе покупал продукты, сам себе врал, что ему всё равно. Ему было восемнадцать, когда он получил аттестат. Никто не хлопал ему в ладоши, никто не говорил, что гордится им. Мать прислала открытку с пляжем, пальмами и подписью «Желаю удачи!» и смайлик. Отец перевёл деньги на карту с сообщением «на поступление». Сумма была такой, что становилось понятно, что это не помощь, а откуп. Илья взял эти деньги и не поблагодарил. С тех пор они не общались. Куда поступать ему было всё равно. Он не мечтал стать врачом, юристом, инженером или художником. Он просто знал, что оставаться в этой квартире, где каждая стена помнит крики и скандалы, нельзя. В какой-то момент он даже ткнул пальцем в список вузов на сайте: Санкт-Петербург, Филологический факультет. Потому что литературу он как-то сдал неплохо и потому что Питер был далеко. Конечно, не настолько далеко, чтобы это выглядело как побег — он себе в этом не признавался, — но достаточно, чтобы никто к нему не приехал на выходные. Теперь он здесь уже почти месяц. Осень давила знатно. Филфак располагался в старом здании с высочайшими потолками и запахом казённого мыла с пылью. Коридоры были длинные, как пищевод, аудитории с огромными арочными окнами, сквозь которые видно тот же бесконечный серый цвет.  Илья выходил после пары по древнерусской литературе — преподаватель с лицом обиженной жабы полтора часа пересказывал Слово о полку Игореве так, будто лично сам там был и ему нихуя не понравилось. В голове шумело так, что хотелось курить. Он свернул в боковой коридор, где было окно и всегда пусто. Там обычно стояли скамейки, но одну сломали ещё в прошлом месяце, и никто не чинил. Илья шел, засунув руки в карманы черной куртки, потёртой на локтях, купленной в Спортмастере за три тысячи, когда он ещё жил в Москве и думал, что куртка — это просто куртка. У окна кто-то стоял. Илья чуть притормозил. Незнакомый парень оказался высоким, наверное, почти на голову выше самого Ильи. На нем серая толстовка с капюшоном, на ногах тяжёлые ботинки на грубой подошве. Волосы крашеные в пепельно-белый, почти прозрачные на фоне серого неба. Он смотрел в телефон, но, услышав шаги, поднял голову. Лицо было спокойное, почти ленивое. Глаза светлые, и Илья не разобрал какого цвета, но заметил, что в них нет обычного для этого университета выражения — притворной заинтересованности, с которой первокурсники смотрят друг на друга, оценивая, кто полезен, а кто нет. Парень посмотрел на Илью, потом на его руки, потом снова на лицо. — Сигареты есть? Голос низкий и чуть хрипловатый, что совершенно не вязалось с аккуратными, почти мальчишескими чертами лица. В его интонации не было привычного для первокурсников заискивающего типа «давай дружить» или что-то в этом роде.  Илья остановился. Он мог сказать нет и пройти мимо, что всегда делал в Москве, не потому, что боялся людей, а потому что незачем тратить слова на тех, кто через пять минут исчезнет. Но здесь, в Питере, он ещё не выработал защитную схему. Здесь всё было новым: и улицы, и запахи, и даже то, как дышится. Или вовсе не дышится. — Есть, — сказал он и полез в карман. Пачка красного Мальборо, который вчера первый попался в ларьке. Илья протянул сигарету, не глядя в глаза. Тот взял, их пальцы не соприкоснулись, но что-то в жесте было будто неправильное, типа… слишком медленное, что ли. Илья закурил следом. — Ты с того потока? — спросил парень, выпуская дым в сторону. — Или с первого курса? — С первого, — сказал Илья коротко. — Я тоже. Не видел тебя. Илья промолчал, дернул небрежно плечом, что могло показаться, будто услышал что-то совсем не заслуживающее ответа. В этом жесте читалось все: «мне поебать, видел ты меня или нет», «отъебись по-хорошему». Обычно после такого люди сами ретировались, но парень не потерял заинтересованность и не сказал «ну ладно, бывай». Он просто посмотрел на Илью сбоку, чуть склонив голову, и улыбнулся. Не широко, не дружелюбно, а скорее так, будто увидел что-то забавное на дне пустой банки. — Денис, — сказал он. — Илья. — Илья, — повторил Денис, будто пробуя имя на вкус. — Ты не местный, — не вопрос, а утверждение.  — С чего взял? — спросил он без всякого интереса.  — По лицу видно. У местных другое лицо, ну, типа съёжившиеся какие-то ходят, привыкли к ветру. А ты злой, но не сжатый. Илья не знал, что на это ответить. Ему было решительно все равно, что там этот странный тип высматривает в чужих лицах. Он докурил быстрее, чем обычно, затушил о подоконник — на факультете все так делали, никто не ругался и всем было плевать — и развернулся уходить. — Я не злой, — бросил он через плечо, чисто для того, чтобы оставить последнее слово за собой.  — Ну да, — сказал Денис ему в спину. — Конечно. Илья ушёл, чувствуя на затылке взгляд.  Внутри поднялось раздражение, но не на Дениса, а на себя. Потому что он запомнил цвет его волос, потому что крашеный пепел на фоне серого неба — это красиво, а Илья не думал и не хотел замечать красивое. Красивое — это то, что потом больно терять. Он вышел на улицу, ветер ударил в лицо мокрым холодом. По набережной Невы бежали редкие прохожие, съёжившись, как и говорил Денис. Илья посмотрел на них и подумал, мол, да, может, он и прав. Но вслух не сказал ничего. На следующий день он снова шел к окну в полюбившемся коридоре, потому что курить на улице было мерзко, а больше идти было некуда. Денис стоял на том же месте, будто и не уходил. — Привет, злючка, — сказал он. — Отъебись, — ответил Илья без злобы, скорее по привычке. Денис не отъебался. Он достал из кармана дешевую зажигалку, прозрачную, с кусочком пластика внутри, и начал крутить её в пальцах. Повисло молчание, пока Илья курил. Дым уходил в высокий потолок, терялся в трещинах штукатурки. — Препод по древнерусской такой мудак, — сказал Денис через минуту. — Ага. — У него конспект с прошлого года есть у старшекурсников. Могу скинуть в общую группу, если хочешь. — Не хочу. — Ну как хочешь. И снова тишина.  Илья украдкой посмотрел на Дениса. Высокий, достаточно выше него, чтобы поднять голову. Под толстовкой угадывались широкие плечи, руки спокойно лежали вдоль тела, но не расслабленно, а как у человека, который в любой момент может их поднять: защитная стойка. Илья знал эту стойку, потому что сам так стоял. — Ты с кем-то учишься? — спросил Денис. — Есть компания? — Нет. — И не хочешь? — А должен? Денис пожал плечами. Жест был такой небрежный, но не нарочитый. Он, вроде, вообще не казался человеком, который что-то делает нарочно. — Я тоже не очень, — сказал он. — В группе все какие-то… ебнутые. Боятся слова лишнего спиздануть, чтобы оценку не дай бог не занизили. — А тебе что за дело до их оценок? — Ничего. Поэтому и не дружу. Илья затушил сигарету и на этот раз не ушел.  — А с кем дружишь? — спросил он и тут же пожалел. Вопрос прозвучал как-то заинтересованно, а он, в общем то, не хотел показывать заинтересованность. Денис наконец-то посмотрел на него. Светлые глаза оказались светло-голубыми, почти прозрачными, как вода в ванне, когда набрали и ещё не добавили пены. — Пока ни с кем, — сказал Денис. — Но, может, скоро будет с кем. Илья отвернулся к окну. За стеклом всё тот же Питер: дома, мокрые крыши, острые заборы, чёрная вода в канале. Он подумал: «Надо было поступать в Казань. Или во Владивосток. Или куда-нибудь, где нет людей». Через три дня они снова курили вместе. Илья, в принципе, уже не удивлялся, что Денис оказывается в том же коридоре; может, у него пары кончались в то же время, может, он специально искал Илью.  Денис рассказывал что-то про препода по зарубежке, старуху, которая называла Достоевского Фёдором Михайловичем с таким ебанутейшем придыханием, будто он её бывший муж. Илья слушал и ему нравилось, как Денис говорит — не тараторит и не старается быть смешным, а просто говорит, что думает. Ну, и иногда улыбается уголком рта. — А ты че выбрал филфак? — спросил Денис. — Надо было куда-то поступать. — Понятно. А чего не остался в Москве? Илья напрягся, потому что он не говорил, что из Москвы. Может, по акценту? Хотя какой нахуй акцент? Акцента у него не было. Может, Денис просто спросил наугад. — Откуда ты знаешь, что я из Москвы? — По лицу, — повторил Денис свою шутку. — И по тому, как ты говоришь «булошная». — Че, я не говорю «булошная». — Говоришь. И ещё «подъезд». — А вы как говорите? — Парадная. Илья хмыкнул, и прозвучало почти как смех. Он сам удивился. — Парадная, — повторил он, пробуя слово. — Бля, звучит как место, где парадный расстрел. — Мрачно, — согласился Денис. — Тебе сюда. — И почему? — Потому что ты мрачный. И злой. И не улыбаешься. — Я сейчас улыбнулся. — Ты хмыкнул. Это не улыбка. Илья замолчал. Денис смотрел на него, в его взгляде не было насмешки, было что-то другое. Что-то, от чего Илья захотел спрятаться. Или ударить. Или уйти. Он выбрал третье. — Пока, — сказал он и пошёл к лестнице. — Завтра я здесь же, — сказал Денис ему в спину. Илья не обернулся. Но на следующий день пришёл. Октябрь тупо вывернул Питер наизнанку. Дожди стали до того частыми, что никто уже не следил за прогнозом — всё равно промокнешь. Листья с деревьев слетели за одну ночь, остались голые чёрные ветки, похожие на вены. В университете включили отопление, и оно гудело в трубах, как больной зверь. Они теперь курили вместе почти каждый день. Иногда молча, иногда Денис рассказывал что-то смешное, и Илья почти смеялся, ну или, может, не смеялся, но уголки губ поднимались. Тот замечал это каждый раз и просто смотрел. Они не договаривались о встречах. Это было странное правило — если Илья выходил после пары и шёл в боковой коридор, Денис уже там. Если его не было, Илья курил один и чувствовал, как коридор становится больше, пустее и бессмысленнее. Но он никого не ждал, а просто замечал отсутствие. Однажды Дениса не было три дня. В понедельник — нет. Во вторник — тоже нет. В среду Илья простоял у окна десять минут, выкурил две сигареты подряд, раздавил третью в пальцах и выбросил. Он не волновался. И ему было всё равно. Денис просто парень с параллельного потока, с которым они иногда курят и ничего больше. В четверг Илья шёл по коридору после пары по античной литературе (пиздецки скучно, муторно и хочется выть) и увидел Дениса у окна. Тот стоял спиной и смотрел на улицу. Илья остановился в трёх шагах. — Где пропадал? — спросил он. Голос прозвучал ровно, но внутри что-то дёрнулось, он просто подавил это. Денис обернулся. Под глазами синева, будто тот не спал несколько ночей. И только сейчас Илья заметил, что волосы у Дениса отросли, у корней уже пробивалась русая, почти темная полоса, которую раньше он как-то не замечал.  — Дома был, — сказал он. — Родители устроили скандал из-за долгов, типа нихуя не делаю. Забрали телефон и заперли в доме, чтобы учился. Типа, блять, сиди и зубри, пока не исправишь.  Илья не знал, что сказать. Он никогда не сталкивался с родительским контролем в таком виде — его родителям было плевать, он мог хоть в Африку уехать, они бы заметили только через месяц, когда пришло бы время платить за квартиру. Так что для него такое было вообще дико. — И как ты выбрался? — Через окно с первого этажа. — А телефон? — Новый купил. По цене хуйня, но вроде работает. Денис говорил спокойно, будто пересказывал свою рутину, но в глазах была усталость не физическая, а та, от которой хотелось лечь на рельсы. Илья хотел сказать что-то вроде «мне похуй». Как всегда делал, когда кто-то жаловался, он отмахивался. Потому что чужая боль — это чужая боль, и лезть в неё не его дело. Но сейчас слова застряли в горле. — А ты сам то че хочешь? — спросил он вместо этого. — Не родители, а ты. Денис смотрел на него долго, потом улыбнулся, впервые по-настоящему, без лени и без лишних мыслей, немного смущенно. Улыбнулся, и лицо его стало другим, каким-то по-детски беззащитным. — Не знаю, — сказал он. — Чего-то, что не как у всех. Илья кивнул.  Они вышли из университета вместе, и ветер ударил в лицо так, что перехватило дыхание. Он дул с залива, мокрый, промозглый, словно город пытался выпроводить их обратно. Илья машинально поднял воротник куртки, а Денис натянул капюшон. Они шли молча, не касаясь, но чувствуя друг друга на расстоянии ладони. — Ты куда? — спросил Денис. — Никуда. — Тогда ко мне. Район, где жил Денис, оказался старым. Не тем Петербургом с фасадами и парадными мраморными лестницами, а изнанкой: дома стояли вплотную, облупленные штукатуркой, в каких-то рыжих разводах, провода висели между крышами, как паутина, двор-колодец, где даже в середине дня царил полумрак. Илья смотрел по сторонам и думал: здесь, наверное, хорошо теряться.  Денис жил на первом этаже, лифта в доме не было, но высоко подниматься все равно не пришлось, только пройти по короткой лестничной клетке. Пахло здесь так, будто в подвале кто-то сдох, а потом его залили хлоркой и забыли. Кошки, это, блядь, отдельная тема: запах мочи въелся в стены так глубоко, что казалось, его не вывести даже капремонтом. Сверху, как вишенка на торте, накладывалась сырость, от которой по углам селилась плесень. И еще что-то сладкое, почти приторное — может, старые обои или кто-то из соседей недавно прошелся, обдав лестницу шлейфом дешевых духов, и запах еще не выветрился. Илья поморщился, но ничего не сказал. Подъезд назывался парадной, но выглядел как место, где парадные расстрелы — его же шутка. — Тише, — сказал Денис, когда они подходили к двери. — Соседка слева слышит каждый шаг. — он махнул на железную дверь слева. — Она уже три раза вызывала полицию на мою музыку. Илья хмыкнул. Квартира оказалась обычной. Две комнаты, кухня, длинный темный коридор, заваленный обувью и зонтами. Вещи лежали везде: на стульях висели куртки и кофты, на батареях сушилось белье, на полке в прихожей громоздились какие-то счета, брошюры и старая косметика. Родители, наверное, были на работе, так как стояла гробовая тишина.  Денис провёл Илью в свою комнату. Довольно маленькую, с окном во двор, где даже днем света было мало, только желтый отсвет от фонаря падал на подоконник. На стенах висели постеры: какие-то группы, ломаные буквы названий, черно-белые фотографии — Илья не узнал ни одной. На столе творился хаос: горы книг с конспектами, пустые чашки с засохшими разводами на дне, разбросанные ручки, зарядки, наушники, одна чья-то заколка. На полу в углу валялся матрас.  — Уютно, — сказал Илья без иронии. — Ага, — Денис бросил рюкзак в дальний угол. — Хочешь чай? — Нет. Они стояли друг напротив друга. Комната была довольно маленькой и расстояния почти не было. Денис стоял так близко, что Илья чувствовал его запах — сигаретный дым, пропитавший толстовку, шампунь с приторной химозной ноткой, и еще что-то неуловимое, что хотелось вдохнуть поглубже и понять что это. Илья дернулся было назад, но стена оказалась твердой и холодной, даже сквозь куртку. Казалось, было не отступить. Оставалось только смотреть в голубые глаза и чувствовать, как поднимается что-то темное и горячее, то ли злость, то ли что-то пострашнее.  — Ты всегда так смотришь? — спросил Денис. — Как? — Илья не понял, ему нужна была секунда, чтобы выдохнуть.  — Как будто собираешься ударить. У Дениса в голосе не было любопытства, скорее, как констатация факта — вот ты стоишь, вот у тебя кулаки сжаты, вот желваки ходят. И что дальше?  — Может, и собираюсь. — бросил Илья. Хотелось, чтобы прозвучало, как угроза, но прозвучало, как признание. Блядь. — Ну ударь. В голосе Дениса не было вызова, скорее разрешение: «Можешь, я разрешаю, не бойся». Илья не понимал,  что это значит, не всегда умел читать между строк. Но его рука сжалась в кулак сама собой, пальцы впились в ладонь, костяшки побелели. Он мог бы вмазать по этому спокойному лицу, разбить губу, чтобы не улыбалась; самый простой и самый понятный ответ. Он мог бы, но не ударил.  Он стоял и смотрел в эти голубые глаза. Слишком близко, до ряби в собственных, и внутри поднималось что-то тёмное, горячее, непонятное. Оно клокотало где-то под ребрами и поднималось к горлу, просилось наружу, ударом или чем-то другим, от чего становилось страшно. Илья ненавидел это чувство. И ненавидел Дениса за то, что тот его вызвал. И себя за то, что не мог ничего с этим сделать; только стоять и смотреть, как зрачок напротив расширяется, поглощая голубую радужку, и понимать, что не сможет отвезти взгляд первым. — Ты странный, — сказал Илья, голос сел.  — Знаю. — Бесишь меня. — Ага.  Илья стоял, вжавшись спиной в стену, сжав кулаки, и не двигался. Потому что если бы двинулся, то ударил бы, сбежал или сделал бы еще что-то более идиотское. Он не знал, да и вообще перестал понимать, что происходит. Денис стоял напротив слишком близко. В груди колотилось что-то тяжелое, горячее, требовало выхода. Требовало пространства.  Денис шагнул ближе на один шаг, между ними не осталось места для лишнего вдоха. Илья почувствовал его дыхание на своей щеке, и это стало последней каплей: он уже было открыл рот, чтобы послать его к черту, но не успел — Денис поцеловал его. Без предупреждения и вопросов. Это не было нежным. Просто взял и прижался губами к его губам. Жестко, требовательно, почти грубо, пока у Ильи все внутри рушилось к чертовой матери. Одна рука легла на стену рядом с головой Ильи, вторая сжала край куртки у плеча, не давая отстраниться. Илья не успел отшатнуться, только дернулся рефлекторно, скорее от неожиданности, чем от чего либо другого. Но Денис не отпустил.  А потом Илья оттолкнул Дениса так сильно, что тот не удержался и спиной врезался в противоположную стену. Денис не стал корчиться от боли, а просто мотнул головой, откидывая с лица отросшую челку.  — Ты ебнулся? — выдохнул Илья. Голос сорвался на последнем слоге так, что перехватило горло. Губы горели, и он ненавидел это чувство. — Хули, блядь, делаешь?  Денис не ответил. Просто прислонился спиной к стене и остался так стоять, молча смотря на Илью. В его глазах не было сожаления, страха, стыда или чего-то подобного, что Илья привык видеть у людей, когда он срывался на них. Было только разрешение, что Илья разглядел в глазах, и нетерпеливое любопытство, как у маленького ребенка, который не хочет читать целую книгу, а лезет в самый конец, чтобы узнать, чем все кончится. Илья сжал кулаки, сжал зубы, но ударить не мог, это все было бессмысленно. Денис просто стоял и смотрел, и его взгляд был тяжелее удара.  Илья выбежал из комнаты, из квартиры, из подъезда, все пронеслось мимо, что он даже не заметил.  На улице сильный ветер ударил в лицо, как пощечина. Илья пошатнулся, вцепился в пачку сигарет, достал одну. Руки тряслись так, что зажигалка щелкала мимо фитиля три раза подряд. Когда прикурил, затянулся глубоко, почти до кашля. Голова кружилась.  Внутри всё кипело — злость на Дениса, на себя и на то, что не ударил того как следует, не послал его нахуй, не сделал ничего из того, что должен был сделать нормальный человек.  Было липко и горячо — за то, что позволил, за то, что не смог оттолкнул сразу, за то, что даже на секунду ему это понравилось. Илья затянулся снова, чувствуя, как дрожь постепенно уходит. Место медленно заполняла лишь пустота, знакомая и безопасная. Он мог с ней жить, а с тем другим нет.  «Он просто мудак, блять, — думал Илья. — Крашеный уебок, который, блять, лезет целоваться просто так без спроса». Но губы горели. Илья провел по ним тыльной стороной ладони, но жжение оставалось, уже не физическое, а глубокое, практически под самой кожей. И он понимал, до тошноты, что не ударил Дениса не потому, что не хотел, а потому, что хотел другого.  Но, блять, Илья не знал чего именно. Не хотел даже думать в эту сторону. Где-то глубоко, там, куда он не заглядывал годами, пульсировало что-то темное и голодное, то самое, что он давил в себе с детства — когда мать в который раз уходила, когда отец не звонил, когда он один оставался в пустой квартире и учил себя не плакать. То, что шептало, но он вечно затыкал его, сейчас подало голос громче. Это было страшнее драки, потому что он знал что делать в этом случае. Но сейчас, стоя посреди холодного Питера, прижимая ко лбу холодную руку, он понятия не имел, что делать с тем, что чувствует.