Past Zero Hour // Прошлый нулевой час

Рождественские и новогодние каникулы были намного, намного приятнее, чем в предыдущие годы, но, как ни странно, возвращение на Тисовую улицу и к жизни в роли притворного магла не показалось ему испытанием — отчасти потому, что, сообщив Петунии, что он снова дома, он запустил целую неделю, в течение которой каждое утро привозил Гарри к себе и забирал его только поздним вечером. Как оказалось, основы ухода за ребёнком не были сложными или запутанными — они просто были постоянными и неустанными, и это несколько ошеломило Регулуса, когда он понял: всякий раз, задаваясь вопросом «Что мне делать?» и мысленно обращаясь к матери, он почти всегда получал совершенно не тот ответ. Что бы мать ни делала, почти вне зависимости от ситуации — всё это казалось ужасным, стоило лишь примерить к Гарри, даже если в воспоминаниях Регулуса подобное ужасным не казалось. Она врывалась в детский мир Регулуса, словно торнадо, переворачивая всё с ног на голову, устраивая беспорядок, а иногда, как теперь казалось, совершенно случайно, приводя всё в порядок. Когда он был совсем маленьким, он лишь изредка оказывался в эпицентре её вспышек: чаще всего им был Сириус. По мере того как они росли, а Сириус становился всё более непокорным и всё менее «приемлемым», мать всё сильнее сосредотачивалась на Регулусе — давила настойчивее, требовала большего, устанавливала более жёсткие ограничения и правила. Это была её версия фаворитизма, и разумеется, оба, и он, и Сириус, воспринимали это именно так. Сириус усилил своё неповиновение, а Регулус затих и сдался. Одна лишь мысль о том, что с маленьким Гарри может повториться что-то из детства Регулуса, едва не вызывала у него физическую тошноту. У мальчика и так был свой кошмар в лице Петунии и Вернона с их бесчисленными мелкими и не очень мелкими проступками. Регулус довольно быстро, хотя и не сразу, понял, что вся одежда Гарри досталась ему от чуть старшего, но гораздо более крупного Дадли. Это означало, что одежды у Гарри было много — Дадли был избалован и обожаем во всех отношениях, но это также означало, что ни одна вещь мальчику толком не подходила. На маленьком Гарри всё висело мешком, и из-за постоянного недоедания он, вероятно, ещё долго останется таким. (Возможно, навсегда: ни Лили, ни Джеймс, насколько помнил Регулус, не были особенно высокими или крупными.) А зимой дело обстояло особенно скверно — слишком большая одежда плохо держала тепло. Регулус решил эту проблему с помощью едва заметных согревающих заклинаний, которые накладывал на всю одежду Гарри всякий раз, когда тот его покидал. Заклинания держались довольно долго, если их не снимать (а он не снимал), и гарантировали, что мальчик не замёрзнет даже в неотапливаемом чулане. Добраться до всех вещей, которые мальчик разбрасывал, никак не получалось, но он думал, что ему удалось хотя бы немного облегчить его участь. Зеркала Регулуса показывали, что Гарри, похоже, понимал, какая одежда тёплая: он складывал её гнездом в своём чулане и обычно спал там. Петуния всегда вела себя так, будто Гарри был чудовищно неблагодарным ребёнком, однако Регулус не замечал в нём этого — ни когда Гарри был с ним, ни когда наблюдал за домом Дурслей. Гарри был очень энергичным — да. Он мог быть шумным — это правда. Он был любопытен, совал нос куда не следует и не умел лгать. Давал отпор, если чувствовал себя атакованным, — как и многие другие. Регулус просто играл с ним и не доводил дела до ссор, поэтому, если не считать редких истерик с криками, которые, как он узнал из магловских книг по уходу за детьми, считались нормой для малышей, Гарри Поттер, с которым ему приходилось иметь дело, был в основном милым и хорошо воспитанным ребёнком. Весёлым и ласковым. Стремился угодить. Ему нравилось, когда ему читали — почти независимо от того, что именно. Ему нравились «весёлые и познавательные» игры, которые привозил Регулус. Иногда он с удовольствием сидел с несколькими маленькими плюшевыми игрушками и бормотал им какую-нибудь детскую чепуху, играя в свои игры в собственном мире. Ему нравилось бегать по заднему двору, гулять и носиться по дому в плохую погоду. Он ещё не был достаточно маглом, чтобы так же удивляться и беспокоиться из-за отсутствия у Регулуса телевизора, как его тётя и дядя. (Как ни странно, это, похоже, шло в плюс Регулусу как няне — Петуния и Вернон, по всей видимости, поставили себе целью сделать жизнь Гарри несчастливой рядом с собой и, судя по всему, считали телевизор непременным условием счастья.) Зато ему явно нравились музыка и радио, и он вразнобой подпевал тому, что играло. Было одно, чему Гарри всегда сопротивлялся — так упорно, как только может двадцатимесячный ребёнок: сон. В большинстве случаев Регулус не настаивал — полагал, что если мальчик не хочет спать, то это его дело, а кроме того, в чулане у Дурслей больше нечем заняться, так что, вероятно, он там и высыпается. В один необычайно солнечный мартовский день Регулус узнал, почему Гарри не хотел спать. Солнечная погода и лужи за окном привели к тому, что Гарри провёл всё утро, попеременно неуклюже носясь по заднему двору, перепрыгивая с лужи на лужу — чтобы посмотреть, насколько большими могут быть брызги, — и гуляя по окрестностям с Регулусом. После этого обед, казалось, так его утомил, что он быстро заснул на диване в гостиной на первом этаже. Всё шло хорошо — Регулус принёс книгу, чтобы почитать, пока Гарри дремал. Однако читать он почти не успел: мальчик начал рыдать и ворочаться во сне, пока не проснулся, издав что-то вроде «мамамамама». Проснувшись, он свернулся калачиком, спрятав лицо и заглушив звук. Исходя из этого, Регулус сделал несколько выводов — и, как он надеялся, не без оснований. Во-первых, Гарри часто снились кошмары, возможно повторяющиеся. Ему ещё не было и двух лет, его тело было неуклюжим и неопытным почти во всём, но сворачивался он плавно и быстро — это выглядело отработанным. Во-вторых, ему, вероятно, приходилось защитно сворачиваться и стараться вести себя тихо в доме тёти и дяди — наверняка они наказывали за шум, особенно если он случался посреди ночи, когда кошмары обычно и приходят. Третий пункт… он пока не стал зацикливаться на третьем пункте. Вместо этого он сел на диван рядом с мальчиком и, подняв его на руки, прижал к себе. — Всё в порядке, Гарри. Ты в порядке. — Нет, нет, нет, нет, — всхлипывал мальчик сквозь рыдания, но распрямился и прижался к Регулусу. Как только он перестал сжиматься в клубок, стало ясно, что он дрожит. «В ужасе», — подумал Регулус, но плач был не страхом. Или не только страхом. — Тебе приснился плохой сон, — сказал Регулус негромко. — Правда? Всё в порядке, ты уже проснулся. Я рядом. — Это прозвучало немного сухо, но он добавил: — Хочешь рассказать мне о нём? Гарри покачал головой, всё ещё уткнувшись лицом в рубашку Регулуса. — Плохо, — простонал он. — Плохо. — Такими они и бывают, — серьёзно согласился Регулус. — Мне тоже иногда снятся плохие сны. Гарри замер, а затем поднял на него взгляд — широко раскрытые зелёные глаза. — Пай? — Очень плохие сны, — подтвердил он. Иногда это было чёрное озеро, кипящее от бледных мертвецов, иногда — безнадёжная битва с серыми размытыми существами. Очень редко ему снились растения с шипами, похожими на зубы, которые пытались затащить его в землю. До того первого кошмара он даже не понимал, что домик в Испании его напугал. Иногда ему удавалось взять свой сон под контроль, изменить его или прервать, но… не всегда. Гарри вздрогнул и икнул, затем протянул маленькую ручку и потёр лоб — прямо по шраму. — Мама, — прошептал он, а затем издал (притворный) смех, от которого у Регулуса по спине пробежал ледяной холодок. Ни один ребёнок, которому ещё нет двух лет, не должен был звучать так похоже на лорда Волан-де-Морта. Он прижал Гарри к себе покрепче и поцеловал его в макушку. — Я здесь. Он никогда тебя не достанет. Никогда. Гарри зарылся в него и прижался крепче. — Обещай. Не вопрос. — Обещаю, Гарри. Единственный путь к тебе — через меня. И, хотя он не мог произнести это вслух, — через Северуса. Возможно, тот злился из-за этого, возможно, был предан мальчику исключительно из чувства вины, но Северус был непоколебим в своей преданности тем, кто был ему дорог, в данном случае Лили. Гарри ничего об этом не знал, но у него было больше одного защитника. Мальчик выдохнул и расслабился. — Хочешь снова заснуть? Гарри яростно покачал головой. — Хочешь… пойти со мной на кухню и испечь печенье? — Ага! Итак, они пошли на кухню и устроили там настоящий беспорядок — ни малыш, ни взрослый мужчина на самом деле ничего толком не смыслили в выпечке, — но в итоге у них получилась вполне приличная горка неплохих печений. Для Регулуса это было сразу двумя достижениями: кулинарные успехи — раз, и то, как быстро Гарри успокоился и повеселел в дружелюбной, оживлённой обстановке, — два. Пока Гарри с удовольствием уплетал один из их трофеев, радостно щебеча, как только и можно было пожелать, Регулус позволил себе обдумать третий пункт, возникший после кошмара мальчика. Он давно хотел точно узнать, что произошло в ночь Хэллоуина в Годриковой Долине, но никак не мог добраться до достоверных сведений. Северус располагал лишь тем, что ему рассказал Дамблдор, а это было немного — и, по мнению Регулуса, скорее всего, слегка или сильно искажено в угоду целям старика, — а у всех остальных сведений было и того меньше. Единственными неопровержимыми фактами той ночи были: Волан-де-Морт исчез, Джеймс и Лили Поттер мертвы, а их сын Гарри каким-то образом пережил Смертельное заклятие; всё остальное было лишь домыслами или, если быть великодушным, обоснованными догадками. До того, как он услышал, что Гарри плачет во сне, зовя мать, а затем имитирует смех лорда Волан-де-Морта, он как-то упускал из виду, что Гарри был там. Гарри был свидетелем. Он знал лучше всех, что произошло. Он не знал, что знает, и был ещё совсем маленьким, так что осознанное воспоминание со временем должно было исчезнуть. Возможно, уже исчезло. Но оно всё ещё являлось ему во сне, возвращаясь кошмаром. Он не мог говорить достаточно хорошо, у него не было слов или контекста, чтобы описать что-либо из приснившегося, — но он знал. А это означало, что Регулус тоже мог узнать. И он определённо хотел. Что-то той ночью нейтрализовало Смертельное заклятие, не позволив ему поразить Гарри, — и это знание определённо стоило усилий. Если это удалось однажды, значит, могло удасться снова, а такая возможность могла бы значительно снизить смертоносность заклятия. Это стоило того, чтобы немного заглянуть в чужой сон. Магия снов была загадочной, сложной и неуклюжей, деликатной и чреватой неудачами, но, вероятно, представляла собой его лучший шанс получить хоть какое-то неискажённое представление о той ночи. Воспоминания-кошмары Гарри были бы преувеличенными и хаотичными, но он был ещё слишком мал, чтобы лгать самому себе. Возможно, картина получилась бы неполной — но та её часть, которая была бы, оказалась бы правдой. До конца дня, проведённого с Гарри, он не позволял ничему из этого отражаться ни на лице, ни в голосе, а прямо перед тем, как перенести Гарри через улицу к дому номер четыре, он «случайно» выдернул несколько волосков с его головы. Мальчик пискнул скорее от испуга, чем от боли; Регулус извинился, и для Гарри на этом всё закончилось. Зато он захотел, чтобы его донесли через улицу на руках, хотя обычно был вполне доволен тем, что ковылял рядом за руку, — и это было единственным оставшимся свидетельством того, каким напряжённым выдался день для маленького мальчика. Как обычно, Регулус тщательно следил за тем, чтобы прощание с Гарри выглядело максимально безличным: Петуния должна была воспринимать его услуги как одолжение ей самой, а не как проявление привязанности к Гарри. Она была благодарна за передышку, которую обеспечивал Пайк Неро, но стоило ей решить, что тот хорошо относится к Гарри или интересуется им, — благодарности поубавилось бы. Гарри всегда казался немного смущённым переходом от Пайка в доме номер семь к Пайку в доме номер четыре, но он был, по сути, ещё ребёнком. Недостаточно взрослым, чтобы понимать «выбирай, за что бороться» или «сосредоточься на цели». После того как передача состоялась и Регулус закрыл за собой дверь дома номер семь, он поднялся наверх в свою комнату для прорицания и чтения. Комнату нужно было немного переустроить под нужды онейромантии. Регулус накрыл книжные полки наспех сшитыми кусками чёрной ткани, скрыв книги. Выключил электрический свет, заменив его простыми восковыми свечами по обе стороны от своего старомодного зеркала в полный рост. Удобное кресло и столик для чтения, стоявшие рядом с зеркалом и полками, были вынесены в коридор, а на их место положены несколько мягких подушек (значительно увеличенных в размере) и несколько пледов — чтобы получилось удобное место для сидения, а при необходимости и для падения. Закончив с этим, он провёл несколько минут в своей комнате для зелий, измельчая небольшое количество разных трав вместе с одним из немногих оставшихся у него переливчатых грибов-радуг, похожих на масляные пятна, которые он привёз из домика в Испании. Полученный порошок нужно было растворить в жидкости и выпить. Поскольку жидкость значения не имела — это был не совсем эликсир, — Регулус выбрал куриный бульон с кухни. Он был приятнее на вкус, чем вода, и требовал меньше корректировки для предотвращения побочных эффектов, чем кофе. Одного глотка было достаточно, но он приготовил больше — скорее всего, одной мистической ночной экспедицией дело не обойдётся. Большая часть волшебного мира считала магию снов непрактичной и бесполезной. Некоторые прорицатели в истории утверждали, что видели вещие сны, а профессор Александриус лишь вскользь затронул тему толкования снов на седьмом курсе прорицания, но, как и почти вся область прорицания в целом, эта тема игнорировалась. В принципе, онейромантия, магия сновидений, была похожа на легилименцию: ведьма или волшебник использовали магию, чтобы проникнуть в чужой разум. Но если легилименция требовала прямой связи, зрительного контакта или магического соединения, то онейромантия связывала бодрствующий разум заклинателя с разумом спящего через… в нескольких книгах, которые читал Регулус и в которых упоминалась онейромантия, это называлось «эфиром», но, что любопытно, у маглов была куда более подходящая терминология — они называли это коллективным бессознательным: местом, где обитают спящие умы. Как бы это ни называлось, онейроманту приходилось ориентироваться в тёмном мире, наполненном пузырями грёз, — мире, который не обязательно имел какое-либо отношение к реальной географии. Северус в Шотландии мог оказаться ближе и его было бы легче найти, чем Гарри через дорогу. Поэтому было важно сделать всё возможное, чтобы повысить шансы. Подушки в комнате для чтения — просто для комфорта. Зеркало — потому что Регулус привык использовать его для концентрации, и потому что ему нужно было гадать, чтобы убедиться: Гарри спит. Свечи создавали неровное мерцание и приглушённый свет, помогавшие сосредоточиться. Книжные полки были накрыты, потому что слова могли отвлекать. Куриный бульон, приготовленный не по рецепту зелья, обладал лёгким успокаивающим (именно успокаивающим, а не снотворным) действием и благодаря грибу был несколько психоактивен. Наконец, украденные волосы с головы Гарри обеспечивали слабую, но реальную физическую связь, которую можно было использовать как ориентир в коллективном бессознательном. Самым сложным в онейромантии было найти нужный разум — и лишь немного легче оказывалось найти нужный сон. Бодрствующему разуму во сне было довольно легко… направлять события. Подталкивать сновидца к тому или иному сну, даже менять его на ходу. Например, если кому-то снилась приятная прогулка по лесу, онейромант, присутствующий в этом сне, мог поджечь лес и наполнить его криками — одной лишь мыслью. Мог превратить деревья в ножи и заставить их падать. В конце концов, ничто из происходящего во сне не обязано быть реалистичным. Легенды о людях, которых сны доводили до безумия, убийств и самоубийств, существовали не просто так. Многие онейроманты с лёгкостью могли бы войти в число худших тёмных волшебников в истории, если бы кто-нибудь знал об их существовании. Ничего подобного Регулус не планировал. Он был далеко не настолько отчаян — или жесток, — чтобы являться в сны Гарри и заставлять его снова проживать этот кошмар, когда мог просто подождать. Кошмар повторялся. Он приходил сам по себе, рано или поздно. Если повезёт — если это вообще можно назвать везением — он окажется достаточно близко к поверхности подсознания Гарри, чтобы повториться этой же ночью. Итак, он не стал торопить события. Регулус устроился в своём гнезде из одеял и подушек, повернулся к зеркалу, проглотил полный рот куриного бульона с травами и грибами и позволил себе погрузиться в сон. Украденные волосы сработали как надо, но сны Гарри той ночью были беспорядочными яркими пятнами цвета, звука и эмоций, в которых безраздельно господствовали впечатления от объятий, печений и прыжков по лужам. Было довольно приятно видеть, что в ночных размышлениях Гарри о прошедшем дне счастливых моментов куда больше, чем кошмарных, — даже если это и доставляло неудобства. После трёх ночей нестрашных детских снов Регулусу «повезло». Он постарался свести своё присутствие к минимуму, чтобы как можно меньше вмешиваться в кошмар и влиять на него. Ему нужно было, чтобы отпечатки были максимально чистыми и неповреждёнными. Всё было шумно. Неразборчиво. Вокруг кружились великаны и тени, он находился внутри коробки, которая прогибалась под ним. Регулус почувствовал нечто, что смог распознать как предательство: коробка должна была быть безопасной — а она таковой не была. Один из великанов кружил вокруг него, словно огненный щит, — тёплый и любящий, но неразборчивый: Мама. Только не Гарри! Нет! Пожалуйста, только не Гарри! Только не Гарри! Другой великан превратился в тень, сделался огромным и ужасающим, отшвырнул великана-щитоносца в сторону, затем повернулся, сосредоточился на Гарри — и рассмеялся. Регулусу пришлось подавить внезапный приступ страха, чтобы он не перерос в кошмар и не усугубил происходящее для Гарри. Вот что услышал Гарри, вот что он имитировал в гостиной дома номер семь: смех лорда Волан-де-Морта. Мама ворвалась обратно — между ужасающим существом и Гарри/им, всё ещё крича. Произошла зелёная вспышка, раздался ещё один смех, и она исчезла, словно мыльный пузырь. — Наконец-то, — прошипело ужасающее существо, — наконец-то я положу этому конец… Снова зелёная вспышка, мгновение обжигающей боли — и сон резко оборвался. Регулус моргнул в своём гнезде из подушек и смутно осознал, что Гарри разбудило не — или не только — убийство матери у него на глазах, а боль от Смертельного заклятия, которое его не убило. Как и ожидал Регулус, картина была спутанной, хаотичной и неточной. Однако, как он и надеялся, в ней обнаружилось кое-что, чего он прежде не знал: Лили не была просто убита. Вернее, была — но это было не просто убийство. Она пожертвовала собой. Её отшвырнули в сторону, она могла бы жить (хотя бы ещё немного), но предпочла встать перед тем, что заведомо было Смертельным заклятием. Не Гарри. Гарри не знал, была ли у его матери палочка, но Регулус готов был поспорить, что да. Что она направила её в землю. Что кончик палочки светился серебристо-белым светом, пока она молила о пощаде, и, вероятно, не погас ещё секунду-другую после её смерти. Регулус прекрасно знал, насколько могущественной может быть жертва. Он провёл почти полгода в плену проклятия, наложенного триста лет назад женщиной, которая питала его своей добровольной смертью и намеренным уничтожением собственной палочки. Жертва Лили Поттер не питала никакого проклятия, если только это не было проклятием самого Тёмного Лорда, а лишь простое и абсолютное отречение: не Гарри. Она заплатила наивысшую цену, какую только могла, чтобы сделать своего сына неприкосновенным для своего убийцы. Смертельное заклятие Тёмного Лорда, в свою очередь, отскочило от жертвенного щита и поразило его самого. (Но как именно? Да, через жертву — но это был лишь источник силы. А каков был истинный механизм? Он должен был существовать. Что это было за заклинание? Регулус решил обдумать это и посмотреть, удастся ли ему применить какие-нибудь незаметные заклинания обнаружения на Гарри.) Если у Волан-де-Морта действительно был лишь один крестраж — тот, который Регулус нашёл и уничтожил, — то он исчез навсегда. Если предположение Северуса оказалось верным и он создал их больше одного, то… он бестелесен где-то в мире, осколок сущности, ожидающий возвращения к физической форме. В любом случае сейчас он не представлял никакой угрозы для Гарри. Лили получила то, за что заплатила, — и даже больше. В большинстве случаев Регулус молча её презирал, но должное следовало отдать. Отличная работа, Лили Эванс Поттер. Вероятно, никто, кроме Регулуса, никогда не воздаст ей должного за победу (или первое поражение, в зависимости от точки зрения) над лордом Волан-де-Мортом — но это никоим образом не означало, что она его не заслуживает. Очевидно, что защита дома номер четыре была связана с жертвенным щитом — иначе зачем бы его Прорицание толковало их как кровь? К сожалению, Регулус так и не понял, что именно это такое. Может быть, защита Гарри распространялась на весь дом? Какой в этом смысл? Это защищало бы Дурслей только от Волан-де-Морта — ни их, ни Гарри от любой другой угрозы не защитило бы. Пожиратели смерти, существа, связанные с Волан-де-Мортом, Петтигрю, пытающийся завершить начатое его хозяином, — было так много того, от чего заклинание Лили не спасало. Честно говоря, Гарри даже не был полностью защищён от самого Тёмного Лорда — на Лорда Волан-де-Морта распространялось ограничение «не Гарри», но ножи всё ещё существовали. Оружие существовало. Яд существовало. Косвенных способов убить, из вторых, третьих, четвёртых рук, было почти бесчисленное множество. Как ни крути, заклинание «кровавой шкатулки», чем бы оно ни было и что бы оно ни дополняло или изменяло в жертвенном щите Гарри, не защищало ни его, ни других обитателей дома от случайных тёмных волшебников. Иначе Регулус сам бы на него наткнулся. По крайней мере, в этом он себя не обманывал: он был почти профессиональным расхитителем гробниц, чьим единственным настоящим талантом было мощное — и в некоторых аспектах поистине смертоносное — подслушивание; он не умел создавать Патронуса, и если у него и было фирменное заклинание, то, вероятно, это было Адское пламя. Регулус Блэк, без сомнения, был довольно тёмным волшебником — и вполне этим доволен. Поэтому он мог быть уверен: каким бы ни было заклинание «кровавой шкатулки», оно либо действовало исключительно против Волан-де-Морта, либо умело различать тёмных волшебников-друзей и тёмных волшебников-врагов. А достаточно сложным для последнего оно не выглядело. По крайней мере, это, вероятно, не требовало срочного решения — пока никто и ничто не проявит интереса к Гарри или к Тисовой улице, заклинание с кровавой шкатулкой будет просто лежать мышеловкой, дожидаясь мыши. А пока ему был нужен сон. Ведь посещение снов Гарри означало, что у него самого не было ни одного.