хроники неизбежного

***

      Понедельник начался с того, что будильник сработал в пять утра и я немедленно возненавидел всех, кто когда-либо изобретал будильники, понедельники и профессиональный спорт в порядке убывания интенсивности.       Это называется утренняя тренировка. В теории — разминка, работа с грушей, технический разбор с тренером, лёгкий спарринг. На практике — я стою посреди зала в пять сорок семь утра, смотрю на Мартина, который уже разогрелся и теперь бьёт по груше с видом человека, у которого всё хорошо, и думаю о том, что где-то в другом конце города прямо сейчас тоже идёт тренировка. Другой зал. Другой тренер. Другие маты.       Я не думаю о конкретных людях на этих матах. Просто констатирую факт.       — Сонхён, — голос Пак Чхоля — нашего тренера, человека с лицом буддийской статуи и словарным запасом телеграммы — раздаётся от дальней стены. — Ты стоишь уже четыре минуты.       — Я разминаюсь ментально.       — Начни разминаться физически.       Пак Чхоль говорит короткими предложениями. Я подозреваю, что он принципиально не тратит слова на то, что можно выразить взглядом. Взгляд у него сейчас выражает примерно следующее: я вижу тебя насквозь, мне не интересны твои объяснения, иди работай.       Я иду работать.       Мартин косится на меня через плечо и ухмыляется. У него есть эта черта — он ухмыляется в самые неподходящие моменты, и это не злорадство, это просто он так устроен: находит что-то хорошее в происходящем даже тогда, когда происходящее — пять утра и обязательная тренировка.       — Не выспался? — спрашивает он.       — Выспался отлично, — говорю я. — Спасибо за заботу. Очень трогательно.       — У тебя лицо как у человека, которого разбудили из комы.       — Это моё нормальное лицо.       — Я знаю, — говорит Мартин и смеётся. Он всегда смеётся над собственными шутками — не потому что они смешные, а потому что ему искренне хорошо. Это его самая раздражающая и самая обезоруживающая черта. Невозможно долго злиться на человека, которому хорошо.       Я встаю к груше рядом с ним и начинаю работать.       Бокс — это то немногое, о чём у меня нет иронических комментариев. Вернее, комментарии есть, но они другого свойства. Когда бьёшь правильно — с ногами, с корпусом, когда сила идёт не из плеча, а из всего тела разом — это звучит и ощущается определённым образом. Не поэтично. Просто точно. Как решение задачи, которую ты долго не мог решить, и вдруг — всё встало на место. Этому меня научил не бокс. Это осталось от тхэквондо, от четырёх лет работы с ногами и корпусом. Пак Чхоль однажды сказал, что именно поэтому у меня нестандартная база — я двигаюсь не совсем как боксёр. Это проблема или преимущество в зависимости от того, кто стоит напротив.       Против Конхо — честно говоря, не всегда понятно.       Я не думаю о Конхо. Просто его имя всплыло само. Это рефлекс — как когда чешется зажившая ссадина. Не больно, просто раздражает.       — Локоть, — говорит Пак Чхоль откуда-то сбоку.       Я поправляю локоть.

***

      В восемь утра тренировка заканчивается. В восемь пятнадцать я стою под душем и думаю о том, что сегодня надо заехать к менеджеру — Ли Джону, человеку сорока трёх лет с хроническим выражением «я устал от вас обоих» на лице, — потому что на следующей неделе какое-то мероприятие, и Ли Джон хочет обсудить формат появления. Формат появления. Это означает: как я войду, куда сяду, что скажу и чего не скажу ни при каких обстоятельствах. Последний пункт обычно самый длинный.       Мартин уже одет и сидит на скамейке в раздевалке, листая что-то в телефоне.       — Ли Джон в два, — говорит он, не поднимая взгляда.       — Знаю.       — Он сказал, что на этот раз хочет, чтобы ты дослушал до конца, прежде чем начинать возражать.       — Я всегда дослушиваю до конца.       Мартин поднимает взгляд. Смотрит на меня с таким выражением, которое можно описать как «я тебя люблю, но ты только что сказал что-то клинически неверное».       — Ты перебил его семь раз на прошлой встрече.       — Он повторялся.       — Это была подготовка к интервью.       — Я слышал всё с третьего раза, — говорю я терпеливо. — Повторять одно и то же восемь раз — это не подготовка, это насилие над продуктивностью.       Мартин смотрит на меня ещё секунду, потом снова смотрит в телефон. Это означает, что аргумент принят к сведению и отложен до следующего раза, потому что возражать бесполезно.       Это правильная жизненная стратегия.

***

      Ли Джон — менеджер, который достался нам с Мартином четыре года назад в результате ряда переговоров между нашими семьями и спортивным агентством, название которого я до сих пор не могу запомнить без подсказки, — живёт и работает в офисе на двенадцатом этаже здания, из окон которого виден весь город. Это важная деталь, потому что Ли Джон любит смотреть в окно в момент особенно сложных разговоров. Я научился читать это как барометр: чем дольше он смотрит на город, тем серьёзнее то, о чём он сейчас думает.       Сегодня он смотрит в окно уже при входе. Это плохой знак.       — Садитесь, — говорит он.       Мы садимся. Мартин немедленно принимает позу расслабленного благополучия — нога на ногу, локоть на подлокотник, лёгкая улыбка. Я сижу ровно. У меня хорошая осанка. Это единственное, что мне дало тхэквондо помимо техники и характера.       — На следующей неделе благотворительный гала-вечер фонда Ким, — начинает Ли Джон.       — Вы оба приглашены. Это подтверждено три недели назад.       — Помню, — говорит Мартин.       — Также подтверждено участие команды агентства «Северный зал», — продолжает Ли Джон и делает паузу. Короткую. Дипломатическую.       Я смотрю на него.       — Всей команды? — уточняю я.       — Представителей.       Это означает — и мы оба это знаем — что там будет как минимум один человек из другого зала. Потому что представители при таком мероприятии — это не менеджеры. Это спортсмены, которых выставляют как живые рекламные конструкции с лицами.       — Кто именно? — спрашиваю я тоном человека, которому всё равно.       Ли Джон смотрит в окно.       — Ан Конхо подтверждён. Предположительно, Чжао Юйфань.       — Чудесно, — говорю я. — Прекрасный вечер ожидается.       — Сонхён, — говорит Ли Джон голосом человека, который уже видел, что будет дальше, и пытается предотвратить.       — Что? Я искренне. Гала-вечер, благотворительность, всё дорого и богато. Мне нравится.       Мартин кашляет. Этот кашель означает смех, который он удерживает из профессиональной солидарности.       — Мне нужно, чтобы на этот раз прошло без инцидентов, — говорит Ли Джон. Он наконец отворачивается от окна и смотрит на нас обоих — тем взглядом, который мы оба хорошо знаем. Усталым. Но не без надежды. У Ли Джона всегда есть надежда, это его главная профессиональная деформация. — Вы взрослые люди. Публичная фигура — это ответственность. Вы умеете себя вести.       — Я всегда веду себя отлично, — говорю я.       — В прошлый раз ты назвал его тактику «эстетически бедной» прямо в прямом эфире.       — Это была честная спортивная оценка.       — Это было оскорбление в прямой трансляции на спортивном канале с аудиторией полтора миллиона человек.       — Значит, полтора миллиона человек услышали честную спортивную оценку. Это называется просветительство.       Тишина.       Ли Джон смотрит на меня. Мартин смотрит в потолок. За окном — город, спокойный и равнодушный к нашим внутренним переговорам.       — Сонхён, — говорит Ли Джон, — я прошу тебя.       Это его последний аргумент. Он говорит «я прошу тебя» голосом, в котором слышно четыре года работы, двенадцать согласованных пресс-релизов и несколько седых волос, которых не было до нас. Против этого голоса у меня нет иммунитета. Это нечестно.       — Хорошо, — говорю я. — Я буду паинькой.       — Дай бог, — отвечает Ли Джон и снова смотрит в окно.

***

      Гала-вечер — в следующую пятницу, значит, ещё пять дней обычной жизни. Обычная жизнь выглядит так: утренняя тренировка, завтрак, учёба — потому что университет никто не отменял, и это отдельная комедия, когда ты профессиональный спортсмен с контрактом и рекламным расписанием, но при этом обязан сдавать экзамен по общей теории физической культуры человеку, который смотрит на тебя с нескрываемым «зачем ты вообще здесь», — потом дневная тренировка, потом что-нибудь из текущих обязательств: съёмка, интервью, встреча с менеджером, или просто вечер дома, который случается примерно раз в неделю и за который я держусь обеими руками.       Сестра звонит в среду. Ми Рэ — она старше меня на три года, учится на медицинском, и звонит обычно затем, чтобы либо сообщить что-то важное, либо выяснить, живой ли я. Сегодня — второе.       — Живой, — говорю я.       — По голосу не похоже.       — По голосу понедельник. Это нормально.       — Уже среда.       — Значит, затяжной понедельник.       Она молчит секунду — это её способ вздохнуть, не вздыхая. Ми Рэ считает, что вздыхать вслух — это капитулировать. Она не капитулирует.       — Ты ел сегодня нормально?       — Да.       — Что значит нормально?       — Это значит в соответствии с режимом питания, согласованным с тренером и диетологом.       — Ом Сонхён.       — Нуна.       — Ты ел или нет?       — Ел, — говорю я. Пауза. — Почти всё.       Она снова молчит. На этот раз дольше. Потом:       — В пятницу у тебя мероприятие.       — Откуда ты знаешь?       — Мама сказала. Мама знает расписание лучше тебя.       Это правда. Мать — кандидат наук, преподаёт в университете, читает мои контракты внимательнее, чем я, и держит в голове мой график с точностью, которой я никогда не достигну. Она не вмешивается в рабочие дела — у неё есть принцип: «ты взрослый, разбирайся». Но знает всё. Это как фоновый мониторинг, непрерывный и безмолвный.       — Конхо там будет, — говорю я. Не знаю, зачем говорю это Ми Рэ. Просто говорю.       Она снова делает ту паузу, которая не вздох.       — И что?       — Ничего. Информирую.       — Сонхён.       — Что?       — Веди себя нормально.       — Все мне это говорят.       — Значит, есть основания.       Я нахожу это немного несправедливым и говорю ей об этом. Она объясняет, почему несправедливым это назвать нельзя, со ссылкой на три конкретных эпизода из нашей общей биографии. Я возражаю по каждому пункту. Мы с ней разговариваем ещё двадцать минут, потом она говорит «пока, ешь нормально» и вешает трубку.       Я сижу с телефоном в руке и думаю о том, что Конхо там будет.       Потом думаю о том, что мне всё равно.       Потом иду на вечернюю тренировку.

***

      Пятница наступает с той неизбежностью, с которой наступает всё, что ты предпочёл бы отложить.       Гала-вечер фонда Ким проходит в отеле, где потолки такие высокие, что звук теряется где-то на полпути, а люстры весят, вероятно, больше меня. Я знаю этот отель. Бывал здесь раза четыре, каждый раз по похожему поводу — красивые люди в дорогих костюмах говорят красивые слова о важных вещах и при этом смотрят друг на друга с расчётом профессиональных шахматистов. Я в этой среде существую как инородное тело — не потому что не умею в костюм или в разговор, а потому что мне неинтересно притворяться.       Мартин, разумеется, чувствует себя здесь как рыба в воде. Он здоровается со всеми, запоминает имена с первого раза, смеётся ровно в нужные моменты. Иногда я думаю, что Мартин — это я в альтернативной реальности, где всё пошло немного иначе. Потом я думаю, что нет. Мартин слишком добросердечен для альтернативной версии меня.       Мы входим. Ли Джон — рядом, чуть сзади, с видом человека, который контролирует ситуацию и знает, что это иллюзия.       Зал большой. Людей много. Столы накрыты, где-то играет живая музыка — что-то умеренно торжественное, — и свет поставлен так, чтобы все выглядели немного лучше, чем есть на самом деле. Я оцениваю пространство профессиональным взглядом человека, который привык оценивать пространство. Это рефлекс из ринга — откуда выход, где слепые зоны, кто двигается как.       Их я замечаю через примерно минуту после входа.       Джеймс — потому что Джеймс видно всегда и везде: он стоит у дальнего столика и что-то говорит двум людям в костюмах, и оба человека в костюмах смеются. Джеймс умеет так — заставить смеяться людей, которые пришли сюда совершенно не за этим. Это, наверное, подарок.       Конхо — потому что я его вижу. Это не требует объяснений. Я его просто вижу — через зал, через людей, через музыку и свет. Он стоит с бокалом чего-то безалкогольного, потому что мы оба в режиме, — и разговаривает с кем-то, кого я не знаю. Слушает. У него когда он слушает — это я знаю, хотя не могу объяснить откуда — немного меняется наклон головы. Чуть вперёд. Минимально.       Я перевожу взгляд.       — Вон Джеймс, — говорит Мартин рядом.       — Вижу.       — Пойдём поздороваемся?       — Пойдём, — говорю я. Потому что Джеймс — это Джеймс, и с ним я здороваюсь, потому что он отдельный человек от того факта, что они в другом зале.       Мы идём к Джеймсу. По пути Мартин здоровается ещё с тремя людьми — не знаю когда он успел их запомнить. Я киваю. Это мой светский минимум.       Джеймс нас замечает раньше, чем мы подходим, — широко улыбается, разводит руки в стороны жестом человека, который рад совершенно искренне и не считает нужным это скрывать.       — О, явились, — говорит он. Не «добрый вечер» и не «рад вас видеть». Просто «явились» — тепло, как констатация очевидного приятного факта. — Мартин, ты опять вырос?       — Нет, ты снова в неудобных ботинках, — говорит Мартин.       — Это дизайнерская обувь.       — Я вижу, что она дизайнерская. Я спрашиваю, удобная ли.       — Красивая, — отвечает Джеймс с видом человека, для которого это исчерпывающий ответ.       Я смотрю на него. Джеймс — это почти двадцать один год, опыт с восьми лет и улыбка, которая, судя по всему, не выключается никогда. Он единственный из всех пятерых, кто относится к противостоянию двух залов как к спортивному факту, а не к личной войне. Ему, я подозреваю, просто нравится бокс сам по себе — без дополнительных смыслов.       — Сонхён, — говорит он. — Хорошо выглядишь.       — Тебе не видно отсюда.       — Это был комплимент.       — Я знаю. Просто констатирую расстояние.       Джеймс смеётся. Вот что я говорю — он смеётся над вещами, над которыми не обязан смеяться. Это обескураживает.       — Конхо здесь, — говорит он. Просто говорит. Без интонации предупреждения или испытания.       — Видел, — говорю я.       — И?       — И ничего. Видел.       Джеймс смотрит на меня секунду с тем выражением, которое у него означает «хорошо, принято» — и переключается на Мартина. Они начинают разговор о чём-то, связанном с последними соревнованиями, я слушаю вполуха и смотрю в зал.       Конхо теперь стоит ближе — не ко мне, просто переместился. Всё ещё разговаривает с тем же человеком. Потом тот человек уходит, и Конхо остаётся один на две секунды — именно в этот момент поднимает взгляд.       Находит меня через зал с той точностью, которая меня раздражает. Как будто знал, где я. Как будто проверял.       Я не смотрю в сторону. Я смотрю прямо. Он тоже смотрит прямо.       Три секунды. Четыре. Потом он берёт с подноса у проходящего официанта что-то и отворачивается.       Я отворачиваюсь тоже.       — Ты слушаешь? — спрашивает Мартин.       — Да, — говорю я. — Конечно.

***

      Ужин проходит за нашим столом без происшествий. Это я готов зафиксировать официально: первые полтора часа — без происшествий. Ли Джон чуть расслабился. Я веду беседу с соседом по столу — какой-то представитель спонсорской структуры, фамилию я не запомнил, но слушал внимательно, потому что это часть работы. Мартин рассказывает что-то смешное и все смеются. Мартин всегда так — он не умеет не нравиться людям.       Происшествие случается не за ужином. Оно случается после, в той зоне возле окон, где люди собираются с напитками и разговаривают о вещах, которые не влезают за стол. Я стою там потому, что мне нужно пространство и потому что вид на вечерний город — единственная часть таких мероприятий, за которую я готов платить своим временем.       — Эстетически бедная тактика, говоришь?       Голос — справа. Я не вздрагиваю. У меня хорошие рефлексы, просто не все из них физические.       Конхо встаёт рядом со мной — не напротив, именно рядом, плечом к плечу, тоже смотрит в окно. Это, кстати, его приём — он не встаёт напротив, когда не хочет, чтобы это выглядело как стойка. Просто оказывается рядом. Занимает пространство как будто случайно.       — Интервью от двадцать шестого? — уточняю я.       — Оно самое.       — Я стою при своём мнении.       — Я в курсе, что ты при своём мнении. Мне интересно, что именно ты имел в виду.       Я поворачиваю к нему голову. Он тоже смотрит не в окно уже — смотрит на меня. Вблизи он — это я знаю объективно, как факт, без комментариев — на восемь сантиметров выше. Сто восемьдесят пять. Я помню эту цифру. Она существенна в профессиональном контексте.       — Ты в третьем раунде ушёл в глухую защиту на сорок секунд, — говорю я. — При счёте, который позволял работать активнее. Это либо тактика выжидания, либо усталость. Если тактика — она сработала плохо. Если усталость — это другой разговор.       Он смотрит на меня. У него когда он слушает критику — это тоже я знаю, хотя не могу объяснить откуда — в лице ничего не меняется. Только что-то в районе глаз становится чуть более сфокусированным. Как объектив, который наводится.       — А ты в финале того же турнира, — говорит он, — дважды открылся на прямой правой и оба раза тебя это не стоило ничего только потому, что соперник замешкался. Это называется везение, а не техника.       — Это называется чтение боя, — говорю я.       — Это называется авантюра.       — Некоторые авантюры работают.       — Некоторые — это не система.       — А глухая защита на сорок секунд — система?       Пауза. Он смотрит на меня. Я смотрю на него. За нашими спинами — зал, люди, живая музыка. Перед нами — ночной город в окне.       — Ты действительно думаешь об этом? — спрашивает он. Иначе — не как раньше. Без иронии в интонации.       — О чём именно?       — О тактике. О том, как я дрался.       Я думаю секунду. Честный вопрос заслуживает честного ответа, даже если честный ответ неудобен.       — Да, — говорю я. — Думаю.       Он снова смотрит в окно. Я тоже смотрю в окно.       Мы молчим несколько секунд. Это нехарактерное молчание — без напряжения. Просто тишина двух людей, которые смотрят в одну сторону.       Потом он говорит:       — Ты всё равно неправ насчёт сорока секунд.       — Я всё равно прав.       — Нет.       — Да.       — Ом Сонхён, — произносит он с тем особым ударением, которое означает «я разговариваю с тобой как с объектом научного интереса», — ты физически не способен признать, что у кого-то может быть другая точка зрения?       — Могу, — говорю я. — Просто не тогда, когда другая точка зрения неверная.       Он смотрит на меня снова. Потом — неожиданно — в уголке его рта что-то происходит. Не улыбка. Что-то, что могло бы ею стать, если бы он позволил. Не позволяет.       — Бесполезный разговор, — говорит он.       — Полностью согласен, — говорю я.       Он берёт свой бокал. Выпрямляется. Уходит — не быстро, без демонстрации, просто уходит обратно в зал.       Я смотрю в окно ещё минуту. Думаю о сорока секундах в третьем раунде. Думаю о том, что он не совсем неправ насчёт авантюры, хотя не скажу ему об этом никогда и ни при каких обстоятельствах.       Потом Мартин возникает рядом с видом человека, который ничего не видел, что означает, что он видел всё.       — Хорошо поговорили? — спрашивает он.       — Нет, — говорю я.       — Хорошо, — кивает Мартин. — Ли Джон сказал «без инцидентов» — думаю, это считается.       — Это однозначно считается.       Мы оба смотрим в зал. Где-то там — Конхо, который уже снова разговаривает с кем-то другим, и Джеймс, который смеётся, и люди в дорогих костюмах с расчётливыми взглядами.       — Едем домой? — предлагает Мартин.       — Через пятнадцать минут, — говорю я. — Ли Джон хочет ещё один круг.       — Ли Джон всегда хочет ещё один круг.       — Это называется работа.       — Это называется оптимизм в чистом виде.       Я соглашаюсь. На этот раз — без возражений.

***

      Домой я приезжаю в половине двенадцатого. Квартира — моя, отдельная, это было условием при подписании первого серьёзного контракта: я сказал, что мне нужно собственное пространство, родители согласились с той скоростью, которая говорит о том, что они тоже думали о моём собственном пространстве. Хорошее место. Тихое. Из окна не видно бокса, рекламных щитов с моим лицом или вообще ничего, что напоминает о работе.       Я сажусь на диван. Смотрю в потолок. Думаю о сорока секундах в третьем раунде.       Потом думаю о том, как в уголке его рта что-то почти стало улыбкой.       Потом думаю, что не думаю об этом.       Потом встаю, иду на кухню, достаю что-нибудь из холодильника — что-то одобренное режимом питания, менее вкусное, чем хотелось бы, — и ем стоя, глядя в окно.       За окном — город. Тихий, занятый собой, совершенно равнодушный к тому факту, что Ом Сонхён, восемнадцать лет, профессиональный боксёр и вполне разумный человек, только что провёл пять минут у окна отеля с человеком, которого в принципе не должен был терпеть дольше секунды.       Проблем нет, говорю я себе.       Всё хорошо.       Я иду спать. Завтра в пять утра будильник, тренировка, и мир снова встанет на свои места — два зала, два лагеря, один ринг, и никаких непредусмотренных окон с видом на ночной город.       Всё предсказуемо. Всё под контролем.       Будильник звонит в пять утра.       Я встаю и начинаю новый день.

***

продолжение следует..