хроники неизбежного

***

      Говорят, все великие истории начинаются одинаково: жил-был мальчик, и всё шло хорошо, пока не перестало.       Наша история начинается примерно так же. Просто мальчиков было пятеро, и хорошо у каждого из нас выглядело по-разному — зависело от угла зрения, дня недели и того, кто именно в этот момент лежал на полу с разбитой губой.       Чаще всего этим кем-то был я.       Позвольте представиться — хотя, признаться, вы о нас уже слышали. Ом Сонхён.       Восемнадцать лет. Боксёр юниорской весовой категории, лицо трёх рекламных контрактов, дважды в неделю появляюсь в спортивных новостях рядом с такими характеристиками, как вундеркинд, будущее корейского бокса и моя личная любимая — непредсказуемый темперамент, требующий профессионального сопровождения. Последнее написал какой-то журналист после того, как я назвал его вопрос глупым прямо в эфире. Я до сих пор считаю, что был прав. Менеджер до сих пор считает иначе. Мы с ним в этом вопросе непримиримы.       Это пролог. Значит, вам положено знать предысторию — как всё началось, кто откуда взялся и почему к восемнадцати годам я научился ненавидеть одного конкретного человека с такой методичной, отточенной точностью, которой позавидовал бы хирург. Предупреждаю сразу: история длинная, местами абсурдная, и у неё нет виноватых. Просто пятеро детей, у которых слишком рано появились контракты, тренеры и амбиции размером с боксёрский зал.       Ну, и ещё Ан Конхо. Но о нём позже.       Всё началось с Мартина.       Точнее, всё началось с того, что Мартин существовал. Эдвардс Мартин — сто девяносто сантиметров в девятнадцать, то есть если вам нужна наглядная иллюстрация несправедливости мироустройства, вот она — родился в семье, где отец занимался предпринимательством, мать занималась благотворительностью, а сам Мартин занимался тем, что методично портил мне жизнь с примерно четырёхлетнего возраста. Не со зла. Мартин вообще никогда ничего не делал со зла — он просто был таким существом, которое заразительно смеётся, лезет в любую авантюру первым и каким-то образом умудряется оставаться невредимым, пока все вокруг разгребают последствия.       Я его ненавидел. Потом полюбил. Потом снова ненавидел. Теперь — привык. Это, наверное, и называется дружбой.       Наши семьи пересекались на тех длинных скучных ужинах, где взрослые говорят о вещах, которые детям непонятны, а детям предлагают сидеть тихо и есть фуа-гра с видом, будто им это нравится. Мне не нравилось. Мартину, судя по всему, тоже, потому что именно он предложил выйти во двор и «немного подраться» — формулировка, которая в устах семилетнего мальчика звучит вполне безобидно, пока этот мальчик не оказывается на голову выше тебя и не имеет никакого представления о сдержанности.       Мать записала меня на тхэквондо в пять лет. Официально — для дисциплины и выхода агрессии. Неофициально, как я понял позже, — чтобы я перестал вымещать злость на Мартине подручными средствами, коими в разное время выступали деревянная лошадка, декоративная ваза и, однажды, зонт нашего дворецкого. Логика у матери была железная: отдать ребёнка в спорт, где бить разрешено официально и в контролируемой среде.       Логика дала трещину примерно через год, когда тренер сказал, что у меня природный талант» и «исключительный боевой инстинкт. Мать, разумеется, пришла в восторг. Мартин — в ужас, потому что теперь я умел делать это с техникой.       Следующие два года мы с Мартином спорили, дрались и мирились с той регулярностью, которая могла бы стать объектом научного исследования. Он смеялся, я злился. Я злился, он смеялся громче. Это была наша система — глупая, шумная, абсолютно бесперебойная.       Тем временем в другой части города разворачивалась своя история. Я тогда о ней, разумеется, не знал — был занят тхэквондо, Мартином и самодовольным убеждением, что мир вращается вокруг меня. Стандартная детская иллюзия, вполне простительная.       Чжао Юйфань — которого все звали Джеймс, потому что произносить Юйфань правильно умел только его отец, да и тот через раз — начал заниматься боксом в восемь лет. По собственному желанию, что само по себе примечательно, потому что восьмилетние дети обычно хотят мороженого и мультиков, а не спаррингов. Но Джеймс всегда был немного набок — не в плохом смысле, просто под углом к остальному миру. Озорной, как котёнок, которому дали доступ к люстре. Улыбчивый так, что хотелось проверить, не нарисована ли улыбка.       Его отец и отец Конхо были знакомы. Это важная деталь — запомните её, потому что именно отсюда растёт вся последующая катастрофа нашей жизни.       Ким Джухун пришёл на бокс приблизительно тогда же — то ли потому, что ему было скучно, то ли потому, что хотел иметь повод драться официально. Джухун всегда был из тех людей, которые делают противоречивые вещи с таким невинным выражением лица, что окружающие не сразу понимают, что произошло. Язвительный. Любитель чёрного юмора в объёмах, достаточных для того, чтобы смутить даже циника. Совершенно обычный вредный ребёнок, который однажды вырастет в совершенно необычного вредного взрослого.       Они трое — Джеймс, Джухун и будущий Конхо — оказались в одном зале. У одного тренера. В одной команде. Это был зал на севере города, с видом на набережную и репутацией, которую менеджеры потом будут продавать журналистам как кузницу чемпионов. На тот момент это был просто зал. Запах пота, кожи и усилий. Резиновые маты. Железо. И три мальчика, которые ещё не знали, что вырастут в людей, которых будут снимать для обложек.       Мне было девять лет, когда секцию тхэквондо закрыли.       Не из-за меня — уточняю на случай, если у вас возникли подозрения. Просто финансирование кончилось, аренда выросла, и однажды утром на дверях зала появилось объявление, написанное с той казённой безнадёжностью, которую умеют только бюрократические документы. Тренер держался. Родители пожимали плечами. Я смотрел на закрытый замок и чувствовал что-то похожее на то, как будто вытащили пробку — и всё, что было внутри, начало медленно вытекать.       Я занимался тхэквондо четыре года. Выигрывал соревнования. У меня был стиль, была техника, была злость, которую я научился превращать в нечто управляемое и точное. И вот этого всего больше не было. Вернее, злость осталась. Она всегда остаётся.       Мартин пришёл ко мне в тот же вечер с видом человека, который придумал гениальное решение и пытается это скрыть. Он уже несколько месяцев занимался боксом — сам, по собственному желанию, потому что Мартин никогда не нуждался в чужих советах, он просто делал то, что считал нужным, и улыбался. Бокс ему шёл. Рост — преимущество. Дистанция — преимущество. Смешливость — непонятно как, но тоже преимущество. Противники терялись.       — Пойдём со мной, — сказал он. Не предложил. Позвал, как будто я уже согласился и просто ещё не успел об этом узнать.       Я сказал нет.       Он пришёл на следующий день и повторил.       Я снова сказал нет.       На третий день я пришёл сам, потому что злость никуда не делась, зал тхэквондо был закрыт, и бить Мартина за просто так мне уже не позволял какой-то зачаточный инстинкт самосохранения. Если уж бить, то в рамках дозволенного.       Так я оказался в боксёрском зале Мартина. Зал был на юге города — другой запах, другой тренер, другие стены. Но маты те же. Железо то же. И злость — тоже та же, просто теперь у неё были перчатки.       Примерно в то же время — в тот же год, с той же осенней безжалостностью, с которой всё самое важное в жизни происходит одновременно, не давая опомниться, — в зал на севере города пришёл Ан Конхо.       Ему тоже было девять лет. Его тоже привели не по собственному желанию — точнее, по рекомендации отца Джеймса, который сказал что-то вроде «мальчику нужна дисциплина» и, судя по всему, был услышан. Конхо тогда был такой же, как сейчас, просто меньше ростом и с чуть менее развитым чувством собственного превосходства. Впрочем, зачатки уже имелись. Природа не терпит пустоты.       Я этого не видел. Мы находились в разных залах, в разных частях города, и наши орбиты пока ещё не пересекались. Мне было девять лет, я только что потерял тхэквондо и пытался понять, что делать с руками, когда тебя учат другому способу держать кулак. Конхо было девять лет, он только что начал, и Джеймс, судя по всему, был рядом и давал советы с той добродушной бесцеремонностью, которая и есть его главная черта характера.       Вселенная нас пока что берегла. Разводила по разным районам, разным залам, разным утренним тренировкам. Это была последняя любезность, которую вселенная нам оказала, прежде чем передумала.       Следующие несколько лет — это то, что принято называть становлением. В кино это показывают красивым монтажом под музыку: пот, удары, победные жесты, довольные тренеры. В реальности это выглядит иначе. Это выглядит как пять утра и тренировка, от которой болит всё, включая зубы. Это выглядит как диета, которую менеджер называет режимом, а ты называешь систематическим издевательством. Это выглядит как первый контракт, который подписывают родители, потому что тебе ещё нет четырнадцати, и ощущение, что твоя жизнь теперь частично принадлежит кому-то с папкой документов и исчисленными в процентах ожиданиями.       Нас было пятеро. Двое — в нашем зале. Трое — в другом. И нас уже тогда сравнивали, потому что спортивная среда устроена именно так: находит таланты, ставит их рядом и смотрит, кто кого.       Первые турниры — это отдельная глава в учебнике по тому, как не нужно вести себя в публичном пространстве. Мы тогда ещё не умели в публичность. Мартин улыбался всем без разбора и пожимал руки с такой искренностью, что организаторы невольно расплывались в ответной улыбке. Я смотрел на происходящее с видом человека, которого привели на мероприятие против его воли — хотя, положа руку на сердце, я сам сюда пришёл. Просто лицо у меня такое.       Тогда я впервые увидел их — троих из другого зала. Издалека. В кулуарах какого-то юниорского турнира, где пахло кожей, разогревочными мазями и чьими-то нервами. Джеймс хохотал над чем-то — громко, запрокинув голову, абсолютно неуместно для места, где люди готовятся к боям. Джухун стоял рядом с выражением человека, который сам только что сказал что-то смешное и теперь скромно ждёт аплодисментов. И Конхо.       Конхо стоял чуть в стороне, скрестив руки. Высокий для своих лет. Взгляд тяжёлый — не злой, просто такой, который сразу даёт понять, что этот человек привык смотреть на мир как на личное оскорбление.       Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. Ни один из нас не улыбнулся.       Мартин потом спросил: Ты знаешь того парня?       Я сказал нет.       Это была последний раз, когда это было правдой.       Нас начали сводить вместе по той же логике, по которой сводят всё интересное: потому что зрителям нравится смотреть. Два зала — один город. Два набора юниоров, которые тренируются по разным системам, у разных тренеров, с разными командами, но встречаются в одном ринге — и это зрелище. Букмекеры знают наши имена раньше, чем мы успеваем сами к ним привыкнуть. Спортивная пресса пишет материалы с заголовками вроде «Новое поколение: кто возьмёт своё?» — и ставит наши фотографии рядом, как будто проверяет реакцию.       Мы реагировали. Не так, как им, наверное, хотелось бы.       Конхо меня раздражал с первого официального спарринга. Не потому что дрался плохо — дрался он хорошо, что я признаю нехотя, но признаю. Раздражал потому что дрался так, будто был уверен: победа уже принята к сведению, осталось только сообщить об этом мне. Эта уверенность — не наглость, хуже. Наглость бывает пустой. Его была обоснованной, и это оскорбляло особенно.       Он тоже раздражался. Я это видел по тому, как двигалась его челюсть — чуть вперёд, самую малость, когда что-то шло не по его плану. Я взял за привычку делать так, чтобы это происходило как можно чаще.       — Ты специально? — спросил он однажды в кулуарах, когда нас двоих занесло в одну точку пространства между раздевалками.       — Специально что? — ответил я с интересом человека, который не понимает, о чём речь.       Он посмотрел на меня так, как смотрят на задачу, у которой неправильные условия.       Развернулся и ушёл.       Это была наша первая полноценная беседа. Она задала тон всем последующим.       Менеджеры придумали формат, который в документах назывался «совместные публичные активности» и который в нашей реальности означал следующее: нас пятерых периодически сгоняли в одно место, давали в руки что-нибудь рекламное и говорили улыбаться. Мы улыбались. Иногда искренне. Чаще — с той профессиональной точностью, которая нарабатывается к шестнадцати годам у всех, кого с двенадцати лет снимают для журналов.       Совместные интервью были отдельным видом искусства. Организаторы любили сажать нас рядом — двух звёзд поколения, как они это называли, явно ожидая красивой конкуренции в кадре. Они получали красивую конкуренцию. Просто несколько острее, чем рассчитывали.       Конхо умел подкалывать с таким безмятежным видом, что первые несколько раз я не сразу понимал, что происходит. Потом понял. Адаптировался. Выработал ответную систему, которая действовала на него примерно так же, как красная тряпка действует на быка — только бык в этой метафоре носил боксёрские перчатки и имел привычку смотреть на меня с таким видом, будто я — это головоломка, которую он уже решил, но ещё не удосужился сообщить ответ.       Джеймс на совместных мероприятиях вёл себя как стихийное бедствие в хорошем настроении. Мартин смеялся. Джухун делал вид, что ни при чём, и при этом был при всём. Мы пятеро в одном кадре — это была либо реклама, либо задокументированный прецедент хаоса, в зависимости от угла съёмки.       На публике держались. В кулуарах — меньше.       В ринге — совсем нет.       Ринг — это то место, где все договорённости, все отрепетированные улыбки и профессиональные дистанции перестают существовать. Там есть только движение, дыхание и тот, кто стоит напротив. Там не надо ничего объяснять и незачем притворяться.       С Конхо мы встречались в ринге несколько раз — на официальных турнирах, в одной весовой категории, пока росли. Каждый раз это было что-то близкое к тому, что в книгах называют диалог и что на самом деле является войной, в которой слова заменены ударами.       Он знал, как я двигаюсь. Я знал, как он думает. Мы оба знали, что другой знает — и это знание превращало каждый бой в нечто большее, чем просто счёт по очкам.       Я выигрывал. Он выигрывал. Мы не вели статистику вслух — незачем, она и так была у обоих в голове, до последней цифры.       Пресса любила нас. Это само по себе было комментарием к состоянию спортивной журналистики.       К семнадцати годам всё стало чуть более серьёзным — в том смысле, в котором взрослеющие вещи становятся серьёзными: не драматично, а просто тяжелее и дороже по цене ошибки. Контракты уже подписывали мы сами. Тренировочные графики стали плотнее. Рекламные кампании — масштабнее. Чья-то мать начала появляться в новостях как «мать известного спортсмена», и это тоже было новым — ощущение, что твоя жизнь начала отбрасывать тень на чужую.       В семнадцать лет я перестал расти. Просто остановился — будто кто-то нажал кнопку и сказал «достаточно». Сто восемьдесят сантиметров. Тренер сказал, что это хорошо для веса. Мартин сказал, что это значит «всё, финиш». Я сказал Мартину кое-что краткое и ёмкое. Конхо, когда узнал — каким-то образом узнал, потому что в нашей среде всё становится известно раньше, чем ты успеваешь принять это сам — посмотрел на меня на очередном совместном мероприятии с таким видом, будто информация была принята к сведению и внесена в соответствующий файл.       Я не спросил, в какой именно.       Нам было по восемнадцать лет — мне и Конхо — когда началась та часть истории, которую я называю «это всё моя идея, и я об этом сожалею». Тогда нам казалось, что мы знаем, что делаем. Это, наверное, и есть определение восемнадцати лет: абсолютная уверенность в том, что понимаешь, как устроен мир, при полном отсутствии доказательств.       Нас было пятеро. Два зала, два лагеря, один город и одна система соревнований, которая раз за разом сводила нас вместе и смотрела, что получится. Мы ненавидели друг друга профессионально, подкалывали публично и при этом знали друг про друга вещи, которые знают только люди, которые долго и внимательно смотрели на одного и того же человека через ринг.       Я тогда ещё не понимал, что смотреть внимательно — это уже что-то значит.       Понял позже. Значительно позже. К тому времени, когда понял, было уже немного поздно делать вид, что не заметил.       Но это уже следующая глава.       А пока — нам по восемнадцать. Мир устроен предсказуемо. Контракты подписаны. Тренировки по расписанию. Ничего не предвещает.       Это, как вы понимаете, и есть самый верный признак того, что всё вот-вот пойдёт совершенно не так.

***

продолжение следует..