Закрытый протокол

Снежная за окнами высокого кабинета задыхалась в объятиях ледяного бурана, превращая Заполярный в призрачное марево из серого бетона и тусклых желтых огней. Внутри пахло по-особенному: смесью мастики для паркета, крепкого чая в подстаканниках и тяжелого «Шипра», который пропитал суконные занавеси. Капитано сидел за столом, подперев голову рукой в массивной черной перчатке. Перед ним, под светом зеленой лампы-абажура, лежала пухлая папка с грифом «Совершенно секретно». Тиканье массивных напольных часов в углу отдавалось в висках Тартальи метрономом. — Ты опоздал, Чайльд, — голос Капитано был низким, как гул работающей турбины, отдававшей неподалеку. — На три минуты. В нашей структуре за три минуты можно успеть проиграть битву. Или встать к стенке. Тарталья, облаченный в приталенный серый китель с алыми петлицами — форму, которая сидела на нем безупречно, подчеркивая юношескую худобу и дерзость, — небрежно бросил свою фуражку на свободный стул. — Кондуктор в трамвае оказался слишком принципиальным, товарищ Первый, — Тарталья усмехнулся, проходя вглубь кабинета. Его шаги по паркету «елочкой» звучали вызывающе звонко. — А на улице такой мороз, что даже кровь в жилах стынет. Неужели в этом государственном склепе нет хотя бы капли согревающего? А если найду? — Кровь в твоих жилах замерзнет только тогда, когда я это разрешу, — раздался вкрадчивый голос из тени книжных шкафов, заставленных томами Ленина и Маркса в бордовых переплетах. Дотторе вышел на свет, поправляя воротник своего белоснежного лабораторного халата, накинутого поверх строгого черного костюма. Его маска в свете лампы отливала холодным фарфором. Он держал в руках два тонких стеклянных стакана с чаем. — Доктор, вы все еще здесь? — Чайльд прищурился. — Я думал, вы заняты вскрытием того... ай, ну как его... «неблагонадежного элемента» из подвалов Лубянки. — Элемент оказался скучным, — Дотторе поставил один стакан перед Капитано, а второй, помедлив, протянул Тарталье. — А вот твой последний отчет о саботаже на складах продовольствия... очень даже. Столько неоправданной жестокости. Чистое, первобытное искусство, скрытое под маской исполнительности. Тарталья взял стакан, намеренно касаясь пальцев Дотторе. Холод от рук Второго Предвестника ощущался даже сквозь горячее стекло. — В Снежной не предпочитают поэзию, Доктор. Иронично, да? Здесь любят цифры и дисциплину, — Тарталья повернулся к Капитано, облокачиваясь на край его монументального стола. — Ну же, Первый, не молчи. Я вижу, как ты на меня смотришь. Сквозь это твое забрало... я чувствую, как ты мысленно примеряешь на меня кандалы. Капитано медленно поднял голову. Воздух в кабинете, и без того тяжелый, казалось, загустел до состояния того мерзкого киселя в столовой Заполярного. Он не двигался, но само его присутствие заполняло комнату, подавляя волю, заставляя дышать реже. — Ты слишком много шумишь, Чайльд, — Капитано встал, и его тень, огромная и бесформенная, накрыла и стол, и застывшего рядом Дотторе. — Ты как молодой пес, который лает на луну, забывая, что луне наплевать. Но у тебя есть одна черта, которая заставляет меня держать тебя рядом. Капитано обошел стол. Его сапоги ступали тяжело, веско. Он остановился за спиной Тартальи, почти вплотную. Чайльд замер, чувствуя кожей исходящее от мужчины тепло и стальную мощь. — И какая же? — выдохнул Тарталья, не оборачиваясь, но ощущая, как по спине пробежал ток. — Твоя готовность сломаться, — подал голос Дотторе, дополняя Первого Предвестника. Он подошел с другой стороны, так что Чайльд оказался зажат между двумя столпами власти Снежной. — Ты ведь этого хочешь, правда? Чтобы тебя на поводок посадили. Чтобы эта железная система, которую ты так презираешь, наконец-то прижала тебя к земле и показала, чего ты стоишь на самом деле. Дотторе протянул руку и медленно, почти благоговейно, провел пальцем по алой петлице на воротнике Тартальи, чуть надавливая на горло. — Ты — дефект в нашей идеальной машине, — прошептал Второй. — А дефекты либо устраняют... либо изучают с особым пристрастием. — Хватит разговоров, — Капитано положил тяжелую ладонь на затылок Тартальи, заставляя того чуть наклонить голову вперед. Это не было ударом, это было очередным клеймом, которые Чайльд не особо приветствовал. — Сегодня ты останешься здесь. Обсудим твою переаттестацию. Тарталья сглотнул, чувствуя, как внутри него расцветает темное, тягучее удовольствие. Он видел отражение зеленой лампы в маске Дотторе и чувствовал стальную хватку Капитано на своей шее. Это был их личный трибунал. Юноша ощущал, как затылок немеет под тяжестью перчатки Капитано. Это не было просто физическим давлением — это была иерархия, застывшая в камне, многотонная плита государственного долга, прижавшая его к краю дубового стола. Спереди — Дотторе, чьи глаза за маской вспыхивали алым, как сигнальные огни на вершинах секретных НИИ. — Ты дышишь слишком часто, Аякс, — прошептал Дотторе прямо под ухом, намеренно используя настоящее имя, что, в свою очередь, прозвучало как государственная измена в рамках этих стен. — Твой пульс выбивает польку. Ты боишься, что мы тебя уничтожим, или боишься, что мы остановимся? Дотторе медленно, с хирургической дотошностью, начал расстегивать верхнюю пуговицу серого кителя Тартальи. Ткань сопротивлялась, хрустела, будто само сукно было против этого осквернения формы. Дотторе не торопился. Его пальцы, привыкшие к точности микрометра, обводили каждую пуговицу с гравировкой герба Снежной, прежде чем вытолкнуть её из тугой петли. Это было похоже на разминирование или на вскрытие почтового конверта с приговором. — Форма — это скорлупа, — шептал Дотторе, и его дыхание, пахнущее ментолом в смеси с медицинским спиртом, вновь щекотало ухо Чайльда. — Ты прячешься за этими погонами, Аякс. Думаешь, что алая ткань петлиц сделает твою кровь благороднее? Совсем нет. Внутри ты всё тот же малек, бьющийся в сетях, которые сам же и сплел. Капитано за его спиной хранил монументальное молчание, совсем не помогая Дотторе, но его присутствие ощущалось как физический вес — неподвижная точка в пространстве, где время, казалось, замедлилось до вязкого сиропа. Снаружи этого кокона мир продолжал вращаться с пугающей скоростью. Стоило спуститься на два этажа вниз, как ледяное оцепенение сменялось лихорадочной суетой ярко освещенного штаба. Здесь жизнь измерялась не вдохами, а телеграфными лентами. Под аккомпанемент выстукивающих дробь аппаратов клерки правили границы на картах Тейвата, затягиваясь едким дымом «Северных». — Пятый отдел срывает план по сводкам, — проворчал старый интендант, поправляя съехавшие на кончик носа очки. — Если Первый узнает, нас всех привлекут на лесозаготовки в Пепельное Море. Его собеседник, молодой лейтенант с потертым железным бейджем, на котором было выгравировано имя Максим, явно от прошлого владельца-тески, нервно дернул плечом. — Первый сейчас занят. Говорят, Одиннадцатый вызван на ковер. И Второй там же. Уже два часа ни звука. Гвардейцы у дверей стоят как вкопанные, даже не моргают, — лейтенант поежился, глядя на то, как мигнула и загудела лампа под потолком. Этот же электрический треск, предвещающий буран, эхом отозвался в кабинете наверху. Зеленый свет лампы подрагивал, выхватывая из тени то ледяное спокойствие Капитано, то лихорадочный блеск в глазах Дотторе. Тарталья вздрогнул, когда холодный воздух коснулся его обнаженной ключицы. Последняя пуговица на поясе поддалась, и мундир, лишившись своей целостности, превратился в груду бесполезной ткани. Контраст между ледяным сквозняком и жаром, исходящим от стоящего за спиной Первого, кружил голову. — Взгляни на него, Капитано, — голос Второго стал еще тише, в нем прорезались нотки чистого, научного восторга. — Строит из себя сталь, но поддается нам, как воск. Чудное исключение из правил социалистического реализма. Капитано медленно поднял другую руку и коснулся подбородка Тартальи, заставляя того смотреть прямо перед собой — в пустоту шлема, где, как казалось Чайльду, отражалась вся бесконечная ночь Снежной. — Ты слишком красив для этого кабинета, Одиннадцатый, — прогудел Капитано. — И слишком беспорядочен. Дотторе может видит в тебе анатомию, а я вижу в тебе инструмент. Но вместе... мы видим то, что не положено видеть никому в этом здании. — Как и всегда, — колко ответил он, опираясь на мужчину перед собой. — Не паясничай, — тут же ответил Капитано. Он плавно потянул китель вниз, обнажая худые, но жилистые плечи юноши. Ткань соскользнула, открывая бледную кожу, покрытую сетью мелких шрамов — автографов прошлых битв. Тарталья мелко дрожал, но это не было дрожью страха. Это был азарт игрока, который поставил на кон всё и теперь смотрит, как крутится колесо рулетки. В коридоре послышался стук каблуков. Служанка в накрахмаленном чепце несла поднос с графином воды к кабинету Слуги, Арлекино. Проходя мимо двери Капитано, она невольно замедлила шаг. Ей показалось, что из-за массивных створок донесся странный звук — не то стон, не то резкий выдох, перекрытый треском разрываемой ткани. Она быстро отвела глаза. В этом здании стены имели уши, а уши — привычку исчезать вместе с их владельцами. Служанка знала золотое правило Фатуи: если высокопоставленные товарищи делают то, что тебе неизвестно, лучше всего притвориться мебелью. Тарталья же, забросил голову назад, ловя затылком холодную сталь нагрудника Капитано, и из его горла вырвался звук — не признание, а сухой, ломкий смех, больше похожий на хруст тонкого льда под сапогом. В этом кабинете, среди запаха казенного кастора и стерильности, он вдруг почувствовал себя не Одиннадцатым Предвестником, а деталью в огромном, лязгающем механизме, которую сейчас собираются притереть до кровавого блеска. — Говорите о преданности, — выдохнул он, глядя в потолок, где в углах тяжелой лепнины дрожали тени. — Но в Снежной преданность — это просто аккуратно обернутый в бант акт самосожжения. Ну же, Доктор... начнайте свой осмотр. Или вы боитесь испортить отчетность? Дотторе не ответил словами. Вместо этого он сделал то, чего не было в уставе: он медленно снял одну из своих перчаток. Обнаженная кожа его огрубевших пальцев казалась мертвенно-белой, почти фосфоресцирующей в зеленом свете лампы. Когда он коснулся ребер Тартальи, тот вздрогнул — это был не холод, это был ожог абсолютной пустоты. Дотторе вел пальцами по его телу так, словно читал шрифт Брайля, выбитый шрамами на коже юноши. Капитано внезапно ослабил хватку на затылке, но лишь для того, чтобы развернуть Тарталлью и прижать его поясницей к самому краю стола. Чернильница качнулась, проливая густую черную жидкость на карту Снежной, медленно затапливая «чернильным морем» города и заводы. — Ты хочешь быть частью машины, Аякс? — пророкотал Первый, и его голос теперь звучал совсем близко, вибрируя в костях юноши. — Машина не чувствует боли. Она чувствует только трение. Он накрыл ладонью лицо Тартальи, лишая его зрения, оставляя только ощущения: тяжесть Капитано, вдавливающего его в дуб стола, и цепкие, лихорадочные пальцы Дотторе, которые теперь бесцеремонно впивались в его бедра. Это не было похотью — похоть предполагает хоть каплю тепла, а здесь веяло холодом открытого космоса. Это была государственная приемка. Проверка на излом материала, который слишком много о себе возомнил. — Глянь-ка на него, Капитано, — Дотторе почти впился губами в пульсирующую жилу на шее Чайльда, жадно слизывая соленый привкус его ярости. — Дёргается. Видишь? Мир сузился до железного стола и наших пальцев, а он всё еще пытается выгрызть себе право на собственное "Я". Какая... дефектная прелесть. Тарталью штормило. Сознание двоилось, как в лихорадке: в одной реальности он всё еще стоял на плацу, вытянувшись в струнку перед Царицей, а в другой — здесь, в липком полумраке, разваливался на куски под натиском двух ледяных глыб. Хруст пуговиц на его брюках прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Так зачастую лопаются перетянутые тросы в порту. Когда Капитано наконец убрал тяжелую ладонь с его лица, Тарталья судорожно глотнул воздух, будто вынырнул из проруби. Прямо над ним замерли два безликих монстра. Два жреца вечной мерзлоты, для которых он был не боевым товарищем, а тушей на алтаре. — Вы... — Чайльд выдавил это вместе с хрипом, чувствуя, как по спине катится ледяная капля пота. — Вы же в курсе, чем это кончится? Вам тоже не следует наглеть, я закален в боях не напрасно.

 — О, именно поэтому мы здесь, — в голосе Дотторе прорезалась интонация довольного вивисектора, нашедшего идеальный образец. — Сломать тебя — скучно. Нам интересно, сколько ты выдержишь, прежде чем начнешь получать удовольствие от собственной гибели. Тарталья чувствовал, как затылок немеет от холода дубовой столешницы, а пролитые чернила липкой прохладой впитываются в кожу лопаток.
 Дотторе, в свою очередь, неторопливо вел обнаженной ладонью по его животу. Его пальцы, лишенные привычных перчаток, казались ледяными медицинскими инструментами, заставляя кожу Аякса покрываться мелкими мурашками. Он не ласкал в привычном смысле — он проводил ревизию, фиксируя каждое содрогание диафрагмы и мышечный спазм. Для него Одиннадцатый в этот миг превратился в сложную систему нервных окончаний и сухожилий. Его палец с хирургической точностью надавил на сплетение под ребрами, вызывая у юноши резкий, непроизвольный вдох, почти всхлип. Дотторе удовлетворенно хмыкнул под маской, наблюдая, как зрачки Тартальи расширяются от шока. Он читал это тело как открытый атлас, отмечая пульсацию аорты под тонкой кожей и то, как кровь приливает к лицу юноши, окрашивая его щеки в лихорадочный румянец. Тарталья попытался дернуться, но движение мгновенно оборвалось, когда Капитано навалился сверху всей своей сокрушительной массой. Чайльд ощутил его как многотонный пресс, лишающий не просто воли, а самого воздуха в легких. Грубая, колючая ткань мундира Первого впивалась в обнаженную грудь, холодные пуговицы с чеканным гербом Снежной неприятно царапали плечи, а тяжелая ладонь в жесткой коже перчатки легла на горло, не перекрывая дыхание польностью, но явно мешая. От Капитано исходил жар разогретого металла и пороха словно в пуле. Это было ощущение тотального, государственного контроля — массивного и незыблемого, как стены Заполярного дворца. Первый Предвестник просто был, лишая Тарталью пространства и превращая его кости в продолжение стола, который жалобно поскрипывал под их общим весом. Его колено, втиснутое между бедер юноши, ощущалось как стальной лом, окончательно разрывающий остатки обороны. В центре этого давления Аякс медленно захлебывался в ликовании собственного краха. В его груди ворочался колючий ком из обожания и ярости, которая плавилась, превращаясь в рабскую преданность. Каждое движение Дотторе, его холодные пальцы, бесстыдно изучающие ребра и бедра, вызывали у Тартальи вспышки острого, почти болезненного удовольствия. Он чувствовал себя вскрытым, выставленным на позорный показ перед двумя главными хищниками империи, и эта нагота пьянила сильнее любого спирта. Его тело предавало его: пульс частил, выдавая лихорадочное возбуждение, которое Дотторе фиксировал с почти научным интересом, едва заметно касаясь губами пульсирующей жилки на шее Чайльда. Капитано перехватил руки Тартальи, прижимая их к столешнице над головой одним коротким, властным движением. Теперь Аякс был окончательно распят на картах Тейвата, чувствуя, как чернила пачкают его плечи черными кляксами, похожими на клейма. В голове билась одна отчетливая мысль: его наконец-то ломают по-настоящему. И он не знал, радует ли его эта новость, или наоборот пугает. — Ну же, — прохрипел Тарталья, кусая губы и глядя в пустоту маски Первого. — Раз уж начали, то формляйте мой протокол... до конца. Капитано чуть склонился ниже, и его тяжелое дыхание опалило лицо юноши, в то время как рука Доктора переместилась выше, обхватывая челюсть Одиннадцатого, заставляя его замереть в этом невыносимом ожидании. — Быстро ты сдался со своим протестом, — низким гулом отозвался Первый Предвестник, совсем не спеша продолжать ранее начатые действия.

 — Так ведь не интересно! — Дотторе наигранно растроился, с безумными нотами заливаясь смехом когда ощутил тяжелый взгляд Капитано на себе. Дотторе перехватил взгляд Первого, и его смех оборвался так же резко, как и начался. Он видел, как пульсирует сонная артерия на шее Аякса — быстро, рвано, предвещая близкий коллапс или вспышку ярости. — Смотри, как он замирает, — прошептал Доктор, игнорируя недовольство Капитано. — Мышечный тонус зашкаливает, — Дотторе поднес обнаженный палец к губам Тартальи, не касаясь их, лишь чувствуя исходящий от них жар. — Капитано, если мы оставим его в этом состоянии еще на минуту, его сердце просто не выдержит такого давления эндорфинов. Какая поэтичная смерть для солдата, не находишь? Капитано наконец отпустил его руки, но лишь для того, чтобы схватить его за горло, прижимая голову Аякса к столу с такой силой, что тот невольно выгнулся навстречу Дотторе. — Начинай, — коротко бросил Первый Второму. В воздухе кабинета, казалось, затрещало статическое электричество, когда Капитано дал свое молчаливое, тяжелое добро. Дальше отступать было некуда — границы устава стерлись, оставив только троих мужчин в коконе из зеленого света и ледяного полумрака Второй Предвестник не заставил себя ждать. Его движения стали хищными, лишенными напускной театральности. Одной рукой он намертво зафиксировал челюсть Тартальи, заставляя того открыть рот, а пальцами другой — ледяными, пахнущими антисептиком — бесцеремонно нырнул под пояс брюк юноши. Дотторе не ласкал. Он проводил экспансию. Его ладонь грубо подмяла под себя податливую плоть Аякса, фиксируя резкий скачок температуры и то, как кавернозные тела мгновенно откликаются на грубое, почти болезненное давление. — Удивительно, — прошипел Дотторе, чувствуя, как под его пальцами бьется пульс в паховой артерии. — Центры удовольствия в твоем мозгу, Аякс, напрямую замкнуты на болевые рецепторы. Каждое мое движение для тебя как удар током, и ты жаждешь еще. Не чудно ли? Он нажал большим пальцем на основание, заставляя Тарталлью захлебнуться собственным стоном, который застрял в горле из-за хватки Капитано. Аякс зажмурился, и перед глазами поплыли кровавые пятна. Ему казалось, что его делят на части, как захваченную территорию. Это было унизительно, это было неправильно, и это было лучшее, что он чувствовал в своей жизни. Хриплый и влажный звук, среднее между всхлипом и смехом, вырвался из его груди, когда колено Капитано еще сильнее развело его бедра, вжимая в дубовую поверхность стола. Первый видел, как ломается воля Чайльда, как его дерзость плавится в огне, который раздувает Дотторе. Капитано медленно, с весомым хрустом кожи, расстегнул свои ремни. Его движения были скупыми и властными. Он не собирался играть в прелюдии. Он просто взял Аякса за бедро, его пальцы впились в кожу, оставляя багровые следы, и рывком подтянул его к себе, к самому краю стола, где пролитые чернила еще успели испачкать поясницу юноши. — Смотри на меня, Аякс, — прогудел Капитано, приказным тоном, который невозможно было нарушить как бы не хотелось. Когда Тарталья распахнул затуманенные глаза, он увидел лишь бездну маски Первого. И в следующий миг эта бездна обрушилась на него. Капитано вошел в него одним резким, сокрушительным толчком, без подготовки и жалости, словно забивая сваю в промерзший грунт Снежной. Аякс вскрикнул, выгибаясь дугой, его пальцы судорожно заскребли по дереву, сдирая лак. Дотторе тут же накрыл его губы своими, заглушая крик и пробуя на вкус его боль, в то время как Капитано начал свое мерное, безжалостное движение — тяжелое и неотвратимое, словно ход поршня в огромной машине, которая не знает усталости. В кабинете воцарился ритмичный шум в виде поскрипывания ножек стола и рваного дыхания, сливающегося в единую симфонию государственного террора и личного безумия. Звук массивных напольных часов в углу теперь окончательно потонул в тяжелом, влажном ритме, который задавал Первый Предвестник. Кабинет превратился в замкнутую экосистему, где метель за окном была лишь бледной тенью того ледяного шторма, что разыгрался на дубовом столе. Капитано не менял темпа. Его движения были лишены суеты, в них читалась вековая инерция ледника, перемалывающего скалы. Каждый толчок вбивал Аякса в столешницу, заставляя ножки стола жалобно скрипеть по паркету. Первый не просто брал его тело — он присваивал его ресурс, выкачивал из юноши остатки дерзости, превращая их в чистое, концентрированное изнеможение. Тяжелый нагрудник Капитано при каждом движении скрежетал о ключицы Тартальи, оставляя на бледной коже красные полосы — гематомы, которые завтра под серым кителем будут гореть как ордена за поражение. Дотторе в свою очередь, не разрывая поцелуя, жадно впитывал вибрации, сотрясавшие тело Аякса. Его свободная рука переместилась на горло юноши, аккуратно, но властно пережимая артерии, чтобы вызвать легкую гипоксию и еще сильнее запутать нейронные связи подопытного. — Глянь-ка, зрачки реагируют на шок, — прохрипел Дотторе, отстранившись на миллиметр, чтобы видеть затуманенный взор Аякса. — Ты на пороге системного сбоя, мой мальчик. Твое тело уже не понимает, где заканчивается боль и начинается экстаз... — Он прикусил мочку уха Тартальи, одновременно с этим сжимая пальцами другой руки его бедро, тем самым помогая Капитано удерживать этот бьющийся в агонии «материал». Когда Капитано рывком закинул ноги Тартальи себе на плечи, вздергивая его таз над столом, Аякс оказался в положении перевернутого мученика. Его голова свесилась с противоположного края дубовой столешницы, волосы вымокли в луже пролитых чернил, а пунцовая от прилива крови и шока физиономия замерла в самом горячем и одновременно испуганом выражении. Дотторе проводил этот маневр холодным, оценивающим взглядом. Он неторопливо обошел стол, его шаги по паркету с незамысловатым узором звучали как приговор. Остановившись у изголовья, он опустился на одно колено, оказавшись лицом к лицу с перевернутым, дезориентированным Аяксом. — Ну-у-у посмотрите на этот ракурс, — голос Дотторе прорезал тишину кабинета, в нем слышалось предвкушение гурмана перед разделкой дичи. — С этой точки ты выглядишь именно так, как и должен. Идеальное состояние для... глубокого внушения. — Он протянул руку и грубо схватил Аякса за подбородок, заставляя его смотреть прямо в пустые глазницы маски. — Ну что, малек? — прошептал Доктор, и его дыхание опалило губы юноши. — Твой рот так забавно приоткрыт. Ты хочешь что-то сказать в свое оправдание или просто ждешь, когда я заполню эту тишину? Тарталья попытался что-то вытолкнуть из пересохшего горла, но в этот момент Капитано сделал глубокий, сокрушительный толчок снизу. Стол содрогнулся, и голова Аякса едва не ударилась о колено Дотторе. — Нечего его распрашивать, — хрипло отозвался Капитано, вновь притягивая Чайльда за бедра поближе. — Кха!.. Архонты, я ведь не... кукла, — прошипел рыжий, но в ответ услышал лишь грязный смешок, который напоминал хруст разбитого стекла. Дотторе плавно подался вперед, вонзаясь языком в приоткрытый рот Аякса. Вот только это совсем не напоминало нежный танец языков, скорее инспекцию. Доктор действовал напористо, по-хозяйски, исследуя нёбо и десны юноши с той же тщательностью, с которой он вскрывал грудные клетки в подвалах Лубянки. Аякс захлебнулся стоном. Теперь его реальность была зажата в тиски. С одной стороны — методичный, тяжелый ритм Капитано, который выбивал из него дух, превращая его кости в продолжение стола. С другой — властное, удушающее присутствие Дотторе, который заполнил его рот, лишая возможности даже молить о передышке. — М-мм... — рваный звук застрял в горле Тартальи. — Бедняжка, так стараешься подстроиться, — Дотторе на мгновение отстранился, оставляя между своими и его губами нить вязкой слюны. — Пытается дышать в такт твоим толчкам, Капитано, но мой язык мешает ему сфокусироваться. Какая жалость. Капитано не решился продолжать отчитывать Второго, лишь перехватил Чайльда к себе, оставляя на коже багровые следы своих рук. Последний, сокрушительный толчок Капитано отозвался в теле Тартальи звоном лопнувшей струны. В тот же миг Дотторе резко отстранился, разрывая удушающий контакт и оставляя юношу захлебываться холодным воздухом. Тело Аякса выгнуло в финальной, конвульсивной судороге, и он бессильно обмяк на дубовом столе, тяжело дыша в такт тиканью напольных часов. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь свистом ветра за стеклом. Капитано медленно отстранился, возвращая себе монументальную вертикаль. Он неторопливо привел форму в порядок, застегивая тяжелые ремни с сухим, дисциплинированным хрустом кожи. Его взгляд, скрытый за забралом, на мгновение задержался на дрожащих плечах Чайльда, испачканных чернилами и потом. — Свободен, — пророкотал Первый, и его голос снова стал холодным, как арктический лед. В первые секунды Аякс чувствовал себя медузой, выброшенной на берег: кости казались размягченными, а кожа — чужой, испачканной чернилами и чужим присутствием. Его грудная клетка ходила ходуном, в горле все еще стоял соленый привкус латекса и металла, а внизу зияла пульсирующая, тупая пустота. Но острее всего была злость и обида. Горькая, детская обида на то, как буднично Капитано вернулся к своим бумагам. Тарталья лежал, уставившись в лепнину потолка, и чувствовал, как внутри него кричит нереализованная ярость. Он только что отдал им всё — свою гордость, свою боль, свой голос, — а они просто закрыли папку «Совершенно секретно». — Это всё? — билось у него в висках. — Я для вас просто перекур в рабочем графике? Он чувствовал себя грязным, и эта грязь — смесь чернил, пота и семени — казалась ему единственным честным клеймом в этом кабинете лжи. Ему хотелось, чтобы Капитано ударил его или чтобы Дотторе хотя бы раз посмотрел на него не как на препарат, а как на человека. Но тишина была красноречивее любых пощечин. Дотторе заметил этот взгляд — затуманенный, лихорадочный, застывший в немом вопросе. Он замер с платком в руке, склонив голову набок, словно птица-падальщик, изучающая еще живую добычу. — Ну и чего ты замер, Аякс? — голос Второго прозвучал сухо, с отчетливым металлическим лязгом. — Ожидаешь аплодисментов? Или, может, тебе нужно, чтобы я выписал тебе справку о прохождении осмотра? — он подошел ближе, и Тарталья невольно вздрогнул, когда Дотторе бесцеремонно схватил его за подбородок, поворачивая лицо к свету лампы. Пальцы Доктора были ледяными, а взгляд совершенно бессердечным. — Ты смотришь так, словно ждешь сочувствия, — Дотторе усмехнулся, глядя прямо в расширенные зрачки юноши. — Но посмотри же на себя. Ты в чернилах, в поту, твоя форма — тряпье. В этой комнате ты сейчас — самая честная деталь интерьера. Ты просто... материал, который прошел обработку. Он брезгливо оттолкнул лицо Тартальи и бросил использованный платок прямо на стол, рядом с дрожащей рукой юноши. — Убирайся. Твой вид начинает утомлять мою тягу к эстетике. Капитано даже не поднял головы. Скрип его пера о бумагу продолжался — мерный, равнодушный, убивающий всякую надежду на диалог. Для него Аякс в этот момент перестал существовать как субъект, превратившись обратно в строчку отчета. Однако, когда Тарталья, спотыкаясь, сделал шаг к двери, Первый Предвестник внезапно заговорил. Его голос, низкий и вибрирующий, заставил Аякса замереть на месте. — Надень фуражку, Одиннадцатый.