Операционная

На седьмой день Марина объявила, что время неподвижности вышло. Маэдрос сидел в кресле, его правое предплечье покоилось на специальной мягкой подставке. Он был бледен, осунулся от постоянной борьбы с болью, которая теперь, когда отек спал, стала еще более отчетливой и прицельной. Марина сняла основные повязки, оставив лишь легкий слой ткани, прикрывающий свежие швы на ладони. — Твои мышцы, взятые со спины и бедер, уже срослись с остатками предплечья, — сказала Марина, садясь напротив него и внимательно вглядываясь в лоскутную кожу кисти. — Нервы подают сигналы. Теперь ты должен заставить этот металл внутри себя подчиниться. Не пытайся сжать кулак. Просто попробуй пошевелить кончиком указательного пальца. Один миллиметр. Маэдрос закрыл глаза. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит полено в камине. Куруфин замер у стены, скрестив руки на груди; его взгляд был прикован к мифриловому суставу, скрытому под слоями пересаженной плоти. Маэдрос сделал глубокий вдох, и Марина увидела, как на его шее вздулись вены от запредельного ментального усилия. Для Маэдроса этот момент был сродни попытке сдвинуть гору. Он посылал импульс туда, где десятилетиями была пустота. Внезапно его лицо исказилось от внезапной вспышки боли. — Я... я чувствую сопротивление, — прохрипел он. — Словно ты зашила в мои жилы битое стекло. — Это рубцы, — спокойно ответила Марина, не сводя глаз с его пальцев. — Твое тело пытается зафиксировать всё в неподвижности, чтобы защитить себя. Ты должен прорвать эту блокаду. Снова. Фокусируйся на сухожилии. Внезапно под кожей, испещренной багровыми швами, что-то дрогнуло. Это было почти незаметное движение, судорожный толчок, но указательный палец, лишенный ногтя и обтянутый лоскутом кожи с бедра, едва заметно дернулся вверх и замер. Маэдрос резко открыл глаза, и в них вспыхнуло нечто такое, чего Марина не видела даже во время самой страшной агонии — чистый, первобытный восторг. — Он шевельнулся, — выдохнул Куруфин, подаваясь вперед. — Майтимо, я видел это! Шарнир сработал! — Еще раз, — потребовала Марина, оставаясь внешне бесстрастной, хотя ее сердце колотилось как сумасшедшее. — Теперь согни его. Медленно. Маэдрос снова сосредоточился. На этот раз боль была еще сильнее: пересаженные мышечные волокна натягивались, преодолевая сопротивление свежих рубцов. Он чувствовал, как мифриловая фаланга внутри давит на живую ткань. Палец медленно, дрожа от напряжения, согнулся на несколько градусов. Маэдрос задыхался, пот градом катился по его лицу, заливая глаза, но он продолжал держать это усилие. — Достаточно, — Марина мягко накрыла его новую кисть своей ладонью, прекращая упражнение. — Для первого раза это триумф. Твой мозг нашел дорогу к этим мышцам. Маэдрос откинулся на спинку кресла, обессиленный, словно после многочасового боя. Его лоскутная рука мелко дрожала на подставке. Он смотрел на нее так, словно видел величайшее сокровище мира. Весь изрезанный швами, измученный постоянным жжением в донорских зонах по всему телу, он впервые за долгие годы чувствовал себя не калекой, а существом, которое возвращает себе власть над собственной судьбой. — Это больно, Марина, — тихо сказал он, глядя на нее с пугающей благодарностью. — Это больно так, что хочется вырвать эту руку вместе с плечом. Но я никогда не был так счастлив ощущать эту боль.