Когда гаснут софиты

Я метнулась к двери, инстинктивно дернув ручку раз, другой. Бесполезно. Электронный замок, лишенный питания, превратился в кусок мертвого пластика и металла. Мы оказались надежно заперты. Густая, почти осязаемая темнота давила на плечи. Токио за панорамным окном сиял миллионами неоновых огней, но до нашего двадцать пятого этажа этот свет долетал лишь бледными, холодными бликами. Они ложились на ковер, превращая мебель в громоздкие, пугающие силуэты. В наступившей звенящей тишине обесточенного номера я отчетливо слышала лишь собственное сбивчивое дыхание. — Вы не боитесь темноты? — вдруг раздался тихий голос Кёнсу. В этой абсолютной тишине его бархатный тембр прозвучал так близко и глубоко, что по моей коже пробежали мурашки. — До жути боюсь, — честно призналась я, чувствуя, как от нервного напряжения леденеют кончики пальцев. Умирать от страха перед мировым айдолом было неловко, но строить из себя бесстрашную героиню — бессмысленно. — В таком случае... — мягко, с едва уловимой улыбкой в голосе отозвался он. — Наверное, хорошо, что сейчас рядом с вами кто-то есть. «Скорее всего, если бы не вы, я бы уже давно спала и ничего не заметила», — пронеслось у меня в голове, но вслух я, разумеется, промолчала. Вместо этого я сделала глубокий вдох, пытаясь взять ситуацию под контроль и вспомнить о своих рабочих обязанностях. — Кёнсу-сси, вам нужно отдохнуть. Таблетка подействует быстрее, если вы расслабитесь. Вы можете лечь на кровать и поспать, а я разбужу вас, как только дадут свет. В темноте послышался шорох — видимо, он покачал головой. — Я бы ни за что не стал отнимать у вас кровать. Даже не просите. Я посижу в кресле. — Я рядовой сотрудник, — торопливо и горячо возразила я, наощупь пробираясь к креслу, чтобы занять его первой. — У меня будет еще масса возможностей выспаться, а у вас завтра... то есть уже сегодня — перелет и новые съемки. Пожалуйста, поспите. Я обещаю разбудить вас сразу же, как всё починят. Он молчал несколько долгих секунд, видимо, взвешивая свое джентльменское упрямство и катастрофическую усталость. — Хорошо, — наконец, нехотя сдался он. Я услышала тихие шаги, мягкий скрип матраса и шорох ткани. Кёнсу даже не стал расправлять постель — он просто лег поверх покрывала, видимо, чтобы не смущать меня еще больше. Кажется, он отключился ровно в ту секунду, как его голова коснулась подушки. Его дыхание в комнате стало глубоким и ровным. Забравшись с ногами в глубокое кресло, я плотнее запахнула полы банного халата и обхватила колени руками. Глаза постепенно привыкли к темноте. Я смотрела на едва различимый силуэт на огромной кровати, прислушиваясь к тишине спящего отеля. Мысли путались, но постепенно гудящая усталость взяла свое. Глаза закрылись, и я провалилась в тяжелый, прерывистый сон. ...Меня вырвало из забытья чье-то осторожное, почти невесомое прикосновение к плечу. Я резко распахнула глаза, болезненно щурясь от ударившего по сетчатке света. Лампы под потолком снова горели. — Нара, — тихий голос Кёнсу прозвучал над самым ухом. Он уже стоял у двери, полностью собранный, словно и не спал вовсе. — Свет включили. Идите на кровать. Я пошел к себе. Спасибо вам за помощь. Щелкнул замок, и он бесшумно покинул номер, оставив меня наедине с гудящей головой. Я, толком не проснувшись, на автопилоте переползла на прохладную кровать и тут же снова провалилась в темноту. Утро ударило по мне безжалостно. Вплоть до самого отъезда в аэропорт я так и не увидела Кёнсу. Зато я отлично чувствовала последствия ночевки, скрючившись в кресле: всё тело ломило, а шея затекла настолько, что каждый поворот головы отдавался острой, стреляющей болью. Судя по темным кругам под глазами в отражении зеркала, выглядела я, мягко сказать, паршиво. Но Кёнсу, когда я мельком заметила его в толпе менеджеров, выглядел не лучше. Снова аэропорт, снова сумасшедшие крики фанаток, ослепляющие вспышки камер и нервная беготня. И только когда мы оказались в спасительной полутени первого класса самолета, летящего обратно в Сеул, я смогла с облегчением выдохнуть. Откинув голову на спинку кресла, я тихо, сквозь зубы зашипела от прострелившей шею боли. Спустя пару часов полета, когда в салоне приглушили свет и большинство стаффа и мемберов уснули, я почувствовала движение рядом с собой. Я осторожно повернула голову (снова поморщившись) и замерла. В соседнее, пустующее кресло опустился Кёнсу. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен прямо перед собой. Он молча протянул руку и положил на мой откидной столик небольшую, красиво упакованную коробочку дорогих японских сладостей. — Я купил это в аэропорту, — произнес он так тихо, что его голос едва пробивался сквозь монотонный гул двигателей. Он наконец повернул ко мне голову, и в его больших, выразительных глазах читалась искренняя вина. — Спасибо вам за вчерашнее. И... мне правда очень жаль, что из-за меня вам пришлось спать в кресле. Я смотрела на коробочку со сладостями, чувствуя, как внутри разливается невероятное, обволакивающее тепло, заставляя забыть и о пульсирующей боли в шее, и о сумасшедшей усталости этих дней.