Когда гаснут софиты

Проснуться в пустой квартире было единственным облегчением. Ночной щелчок замка отрезал меня от липкого кошмара, но не стер его из памяти. Мои руки меня совершенно не слушались. Запястья ныли тупой, пульсирующей болью, но эта физическая пытка казалась ничем по сравнению с тем выжженным пепелищем, которое осталось внутри. Я плотнее завернулась в одеяло и на ватных ногах вернулась в спальню. На смятых простынях остались следы — немые свидетельства того безумия, которое развернулось здесь ночью. Меня не било в истерике, внутри была только странная, пугающая апатия. Я легла на самый край кровати, отвернувшись к окну и попыталась согреться. В голове не было ни одной мысли, только звенящая пустота. Собраться на работу стоило колоссальных усилий. Макияж не ложился на мертвенно-бледную кожу. Я не смогла нанести тон, все с грохотом падало в раковину из-за дрожащих рук. В каком-то жутком оцепенении я натянула светлую блузку, даже не взглянув в зеркало. В офисе SM Entertainment всё шло своим чередом: музыка, запах кофе и громкие разговоры. Я вошла в лифт, прислонилась затылком к прохладной металлической стене и закрыла глаза. В самую последнюю секунду в кабину заскочил Бэкхён. Он привычно улыбался, но, увидев мое серое лицо, резко замер. — Нара? — он сделал шаг ближе, внимательно вглядываясь в мои черты. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю. Всё нормально? Я крепче прижала к груди папки и выдавила едва слышное «да», стараясь смотреть в пол. Но Бэкхён не отступал. Лифт тронулся, и в замкнутом пространстве его присутствие стало слишком ощутимым. — Ты дрожишь, — заметил он, и в его голосе прорезалась непривычная строгость. — Нара, посмотри на меня. Я покачала головой, чувствуя, как ноги становятся ватными. Сознание начало медленно затуманиваться. Сил стоять больше не было — я медленно, как в замедленной съемке, начала соскальзывать по зеркальной стене вниз. Бэкхён среагировал мгновенно. Он перехватил мои плечи, не давая упасть, и в этот момент рукава моей блузки задрались. Он замер. Его пальцы, только что поддерживавшие меня, задрожали. На бледной коже моих запястьев багровели отчетливые, уродливые синяки. Четкий отпечаток чужой силы. Его взгляд метнулся выше, к вороту блузки, где из-под ткани выглядывал кровоподтек на ключице. — О боже... — выдохнул Бэкхён. Его лицо в мгновение ока стало белым. Он резко ударил ладонью по красной кнопке «Стоп». Лифт дернулся и замер. Бэкхён осторожно опустился на корточки передо мной, оказавшись на одном уровне. Он не пытался коснуться меня снова, словно боялся причинить боль. — Кто это сделал? — его голос стал тихим и пугающе ровным. — Нара, ответь мне. Кто тебя обидел? Я молчала, глядя в одну точку перед собой. Апатия сковала горло. — Он не хотел… Он просто был пьян, Бэк. Он просто... он не контролировал себя, — мой голос звучал чуждо, как записанный на пленку. — Пожалуйста, запусти лифт. Мне тут нечем дышать. Я должна работать. — Работать? — Бэкхён прикрыл глаза, с силой втирая пальцы в виски. — Нара, ты понимаешь, что это? Это не просто «не контролировал себя». Он посмотрел на мои руки, и в его взгляде на секунду промелькнула такая яростная, темная бездна, что мне стало холодно. Но он быстро взял себя в руки, и выдохнул. — Кто об этом знает? — спросил он, медленно поднимаясь. — Никто. И не должен знать, — я подняла на него пустые глаза. — Пообещай мне, Бэк. Если ты вмешаешься, станет только хуже. Ничего не произошло, просто недопонимание. Он… он остановился.. В панике протараторила я. Бэкхён долго смотрел на меня, его челюсти были крепко сжаты. Наконец он медленно кивнул и нажал на кнопку этажа. Кажется именно в ту секунду между ним и его лучшим другом пролегла невидимая, но непреодолимая пропасть. Следующие дни превратились в вязкое, серое марево. Еда казалась безвкусной, сон приносил лишь кошмары. Я почти перестала есть, держась на одном кофе. На работе я превратилась в живую тень: путала графики, роняла документы, подолгу зависала, глядя в пустоту. Стоило кому-то случайно задеть мое плечо, и я инстинктивно отскакивала, пытаясь удержать дрожь. Присутствие Кёнсу вызывало физическую тошноту. Он пытался подойти, он что-то говорил, искал мой взгляд, но я слышала только обрывки и казалась для него стеной из холодного тумана. Единственным, кого я могла вынести рядом, был Бэкхён. Он не лез с разговорами. Он просто всегда был рядом, незаметно создавая вокруг меня защитный барьер: оттеснял людей в толпе, отшучиваясь и переводя внимание Стаффа от меня, перехватывал вопросы менеджеров, видя что я снова зависла. Это была тихая, деловая забота, в которой не было ничего лишнего — только желание дать мне пространство. Развязка наступила в Бангкоке. Липкая жара Тайланда окончательно добила мой организм. На репетиции, пока все бегали в суматохе, я пыталась собраться и сделать последние заметки в текстах, но в один момент звук голосов вдруг превратился в гул, а софиты — в ослепляющие вспышки. Я чувствовала, что проваливаюсь в небытие и в попытках удержаться за стул, упала прямо на глазах у группы. Сознание поглотил сужающийся черный туннель. Очнулась я в палате госпиталя. Белый потолок, писк монитора и капельница. Я была совершенно одна. Менеджеры уехали на площадку — шоу должно продолжаться. Официальный диагноз — «острое истощение». Тишина палаты была единственным, что мне сейчас требовалось. В это время в гримерке стадиона царило тяжелое напряжение. Кёнсу сидел в дальнем углу, прислонившись затылком к стене. Его глаза были красными, взгляд — пустым. Он не двигался, словно боялся рассыпаться. Бэкхён стоял у окна, глядя на город. Его пальцы нервно перебирали край костюма. — Я очень хочу поехать к ней, сможешь прикрыть? — голос Кёнсу прозвучал глухо и безжизненно. — Она там одна... Бэкхён медленно повернулся. Его лицо было беспристрастным, но в глазах застыл лед. —Ты не можешь. Ты же прекрасно понимаешь это Су. И любое твое появление в госпитале сейчас — это вопросы, сми разнесут это в скандал. Тебе мало того, что случилось? Кёнсу даже не поднял головы. — Я просто хочу знать, что она пришла в себя. Что с ней всё будет хорошо. — С ней будет всё хорошо… наверное — Бэкхён сделал шаг вперед. Он не кричал, его голос был тихим, и от этого каждое слово било сильнее. — Ты видел ее последние недели? Она вздрагивает от каждого шороха. Она перестала существовать еще до того, как упала на сцене. Кёнсу сильнее прижался затылком к стене, прикрыв глаза. — Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, мне легко здесь сидеть? — Тебе? — Бэкхён усмехнулся, и в этой усмешке была только горечь. — Ты довел ее до этого состояния. Я видел синяки… А теперь сидишь и жалеешь себя за то, что правила не дают тебе войти в ее палату. Знаешь, что самое страшное? Даже если бы ты мог туда войти... ты — последний человек, которого она сейчас хочет видеть. После того, что ты сделал… Кёнсу промолчал. Он не мог спорить с правдой. Бэкхён говорил как человек, видящий несправедливость. Они оба были заперты в своем статусе, пока на другом конце Бангкока я смотрела в потолок, чувствуя, как капельница медленно возвращает меня к жизни.