Нечаянно

Строки на страницах небольшой Библии плыли перед глазами, растекаясь в вереницу знакомых букв, тех слов, смысл которых он вдолбил себе в голову еще в детстве, но сейчас они приобрели особую, трагичную окраску. И запах. Он кажется впитался в кожу, в страницы, дурманил голову. Такой обманчиво-приторный, слегка восковой, как церковные свечи, которые он жег без остановки, просто ища успокоения. Но оно не приходило, покинуло его месяцы раннее, а может даже и годы. Петя не знал, не помнил, не хотел думать. Мысли были лишь о трех вещах. О боли, о саду внутри себя, и о нем. То ли о Всевышнем, то ли о Владе. Он уже не в состоянии различать. Взгляд туманит противная влажная пелена, сморгнуть которую не выходит, как бы он не старался. И слеза падает, размывая еще больше очертания букв на страницах. Но ему не нужно смотреть, что бы знать, что там написано. Слова отпечатались на подкорке, выгравированные плотным стеблем, одним из тех, что были внутри. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И Пети не будет. И ничего не будет. Это стало ясно как день, когда в горле появилось первое легкое першение, ведь сердце начало биться чаще, когда Влад просто улыбался ему. Так ярко и особенно, что руки холодели, а внутри все сжималось от нежности. А через пару месяцев от боли, ведь первые несколько белых лепестков вылетали изо рта вместе с лающим кашлем. Легкие сжимались, обвивались соцветиями, вероятно такими красивыми, столь нежными, почти невинными. Если бы не отравляли его с каждым днем. Вновь спустя месяцы кашля с одиночными лепестками, стали появляться и бутоны, большие и маленькие, цельные и с несколькими оборванными венчиками. Все потому что Влад стал ближе, будто забирался туда, в самые легкие, дыхательные пути, где чистые в своем белоснежном очаровании лилии отбирали крохи пространства у воздуха, заполняя каждый сантиметр своим запахом. Удушающим, в прямом и переносном смысле. Петя давно дышал только этим сладковато-терпким ароматом, пыльцой из тычинок, и редко когда удавалось почувствовать что-то другое. Как и боль стала постоянным спутником. Нет, вовсе не физическая, ведь у лилии нет шипов, нет острых стеблей. Есть только всепоглощающий запах, и чувство того, как в легких с каждой неделей все меньше пространства для обычного, чистого воздуха. Они убивали медленно, мучительно, заставляя чувствовать всепоглощающую обреченность. И Петя часто думал, почему именно лилия? Такая нежная, тихая в своей первозданной красоте. Влад ведь не такой. Он громкий, яркий, явно не безликого белого цвета. Ему в пору бы олицетворять ромашку, верную и простую, или может розу, исключительно желтую, экспрессивную, как и он сам. Так он думал, пока не решил углубиться в язык цветов. И тогда символизм ему открылся полностью, порождая новый приступ кашля. Белая лилия. Чистота, возвышение души, Петиной, вероятно. И в сознании всплыли далекие воспоминания о тихих службах в церквушке у отца, когда тот нараспев проговаривал священные псалмы, а Петя внимал, умиротворенный особым присутствием Всевышнего, которое больше всего чувствовалось в храме. И Петя помнил о том, что лилия — цветок, что архангел Гавриил вручил Деве Марии, вместе с вестью о том, что она станет матерью для божьего сына. Творца, того, к кому обращались с молитвами и просьбами, перед кем замаливали грехи. Сейчас, кроткой мыслью, Пете казалось, что Он давно покинул его. Он сбивал колени, склоняясь в великом поклоне. Он беспрестанно, как и отец, нараспев читал молитвы, в надежде усмирить удушение в гортани, в надежде сделать новый вдох. Он жил с этим слишком долго, слишком больно и страшно было с терновым венцом на голове. Только в его случае этот венец состоял из лилий, нежных, с бархатными лепестками, имеющих возвышенное значение. Но Петя пал ниже некуда. Вернее на колени, сплошь усыпанные пятнами синяков, от резких столкновений с кафелем в ванной. Ноги вновь вели туда, заставляя оставить Библию на кровати. Будто бы очевидно было то, что она не поможет. Не искоренит чужой образ, засевший в голове больным наваждением. Почему Влад? Петя тоже не знал. Наверное, он был особенным, выделявшимся на фоне остальных, возвышенным над мирскими проблемами. Таким простим и сложным одновременно, что хотелось быть ближе. И Петя стал, настолько близко, неиронично умирая без присутствия Влада. Но и быть рядом было невыносимо, ведь Дикиджи постоянно спрашивал об извечной бледности, о кашле, который Петя сдерживал изо всех сил, о пропусках тренировок. А что было отвечать? Он не знал, выбирая просто отмахиваться, отшучиваться, ссылаться на усталость. Потому что он всегда был только другом, без намека на нечто большее для Влада. Так думал Петя. Поэтому было невероятно кощунственно ставить Влада перед выбором. Либо полюби, либо смотри, как умирает твой близкий. Это было бы жестоко. Петя умирал, мучительно, задыхаясь. На последней тренировке, состоявшейся почти месяц назад, он валился с прыжков, отдышка была даже от обычного подъема по лестнице. Он знал, что конец скоро. И отчего-то эта мысль более не пугала своей неизвестностью, темнотой крышки гроба над его восковым лицом. Она отдавалась импульсом внутри, молчаливым принятием, в ожидании, что в другом мире, если таков существует, он вновь вдохнет полной грудью, и почувствует что-то иное, кроме удушающих цветов. И Влад будет рядом. Они все опадали и опадали, один за одним появлялись на темной плитке. Их лепестки выделялись светом, одновременно таким чистым и грязным, с вкраплениями крови по краям. Единственного не белого пятна. Пальцы, слегка потряхивающиеся, зацепили один из бутонов, самый большой, красивый. Хотелось оставить, несмотря на всю боль, удушье, которое он принес. Прекрасное в безобразном или безобразное в прекрасном. Да какая уже разница? Петя раньше не мог и представить, что на его коротком веку, укорачивающимся с каждой неделей, с каждым новым цветком, произойдет что-то такое, из ряда невозможного. Верил ли он раньше, в существование таких болезней? Нет конечно. Он верил в Бога, в свои силы на льду, в судьбу, в каком-то смысле. Но не в цветы в легких. Но жизнь оказалась непредсказуемой, десятилетие назад покинув ему лучшего друга. А потом и неожиданные чувства, убийственные в своей силе. А Влад? А что Влад? Он просто живет, в счастливом неверии, которое Петя и не планирует разрушать. Просто потому что слишком любит, что бы ставить перед фактом собственной скорой смерти от семени чувств, посеянных внутри годы назад. Вставая с колен, Петя сгребает все бутоны в мусорку, оставляя тот самый. Просто потому что может. Просто потому что боль стала завсегдатаем его жизни. А эта лилия была ее олицетворением. Невинная, красивая, лишь кровь на краешках лепестков дает понятие о тяжести бытия. Контраст приятен, глумлив в своей изящной издевке. Но Пете нравится, и он оставляет бутон на столе, зная, что к концу дня он завянет, усохнет, перестанет дышать. Как и Петя, вероятно. Потому что сегодня было особо плохо, цветы из легких выходили с незавидной частотой и болью от постоянного кашля. И от тупого осознания собственной беспомощности. Лекарство есть, но оно недостижимо и эфемерно, так что Петя смирился и врал всем о том, почему пропускает тренировки третью неделю. Скидывал звонки Вероники Анатольевны, не желая, что бы она слышала ту самую хрипоту в голосе, и его едва уловимую дрожь. Любовь — вот в чем лекарство. Влад любил, точно любил, но как брата, друга, близкого. Не так, как нужно Пете. В этом и вся соль. В этих, не самых позитивных мыслях, он вновь опускается на кровать, чувствуя, как твердый уголок Библии впивается в лопатку. Боль не в легких отрезвляет, слегка приводя в тонус. Но он все же вытягивает книгу, вновь вгрызаясь глазами в текст, ища успокоения, а может и смирения, которое так и не наступит. Может, в следующей жизни? А живем ли — для Господа живем; умираем ли — для Господа умираем: и потому, живем ли или умираем, — всегда Господни. В голове Пети, уже долгие месяцы образ Всевышнего заменял другой, мирской, такой родной. Влад. Всегда он. В каждом сдавленном вдохе, в каждом приступе удушающего кашля, в тихом выдохе чужого имени в ночи. Будто бы так могло быть легче. Любовь, такая больная, неправильная, неловкая, умещалась внутри похудевшего тела Пети. Жила в сознании, заставляя вставать по утрам с кровати, и опускаться на колени, склоняясь над ванной. Она проходила лейтмотивом в каждом вздохе и выдохе. И убивала, неосознанно. Нечаянно. Грудную клетку сдавил новый приступ, заставляя внутренности сжиматься в тупой боли, глупом ожидании. А в горле стоял ком, из невинных бутонов лилий, с небольшими пятнами его крови. Ноги несли в ванную, спотыкаясь от бессилия. Уже сидя на полу, когда все рядом сплошь усеяли бутоны, он пытался восстановить дыхание. Скорее подобие, на дыхание. Холодное свечения лампочек раздражало, обличало тени на лице, его мертвенную бледность, каждую трещинку, заполненную подсохшей кровью, на губах. Петя наклонился вперёд, обхватив горло ладонями, и новый сильный спазм выгнул его дугой над ванной. Изо рта, вместе с кровавой слюной, посыпались бутоны, скользкие, тугие и твердые, ещё не распустившиеся. Они царапали горло, застревали в гортани, вызывая привычную туманную пелену перед глазами. Лепестки уже устилали все, включая сознание. Белые, восковые, с тяжёлым медовым запахом, который смешивался с запахом пота и железа. Он посмотрел на свои руки, они дрожали. На пальцах была пыльца, липкая и оранжевая, налипшая на руки, впитывая пальцы аромат. Вдохнуть в этот раз не вышло. И Петя понял, что это все. Легкие уже не были рабочими, в привычном понимании слова. Они превратились в гербарий, в цветочный магазин, в чей-то сад, что рос внутри. Корни лилий оплели бронхи, проросли, переплетаясь с сетью вен и сосудов, добрались до сердца и сжали его, не больно. Больно теперь уже не было. Слеза слетела с уголка глаза, прокатившись по бледному лицу, минуя кровавые уголки рта. Он сжимал челюсти так, что скрипела эмаль, и смотрел в потолок — туда, где трещина в штукатурке напоминала изгиб чужого плеча. Того самого плеча, к которому он так и не прижался. Той самой шеи, которую он так и не поцеловал. Даже сейчас, ему казалось, что родной голос зовет его, сквозь столь соблазнительную темноту, в которую погружалось его сознание в состоянии критического кислородного голодания. Но вдохнуть не получается, да и Петя не пытается. Просто прикрывая глаза, позволяя себе погрузиться в блаженное забытье, сжимая в пальцах одну белую лилию. Не замечая стука во входную дверь, что становится все нервознее и нервознее.

*****

Он был на пути в квартиру Пети, после очередной тренировки, на которую тот не пришел. И не говорил, что с ним. Не отвечал на звонки, предпочитая сообщения. Стал отдаленным, с таким особо тоскливым взглядом. Влад не понимал, почему. И это пугало своей неизвестностью. Потому что Влад переживал, так страшно и сильно, что образ Пети в последние месяцы не выходил из головы, стал наваждением, смешанным с беспокойством. И мучившим его желанием быть рядом. Почти у самой чужой двери, горло сдавил кашель, громким хрипом разнесшийся по лестничной клетке. Влад чувствовал что-то инородное, прокатившееся по горлу прямо в его ладонь. Разжимая ее, взгляд выхватывает несколько лепестков. Ирисы. Внутри все сжимается в страхе. Так не должно быть. Так просто не может быть. Но вновь мысли о Пете захватывают его. И Влад понимает, что ирис — это про него. Про его красоту, мудрость и исключительность. Про Петю. Он стучит в дверь все сильнее, чувствуя какой-то удушающий, тягуче-сладкий запах, лилий что ли. Откуда он, долго думать не надо. Петя так и не открыл. Ни через час, ни через два. Никогда. И тогда Влад понял, что обречен. Жить в твоей голове, и любить тебя неоправданно. Отчаянно. Жить в твоей голове, и убить тебя неосознанно. Нечаянно.