Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Голос моей девушки Юли донёсся из кухни, прерывая очередную волну бластерного огня на экране. — Марк, ужин готов! Иди уже, остынет! Поставил игру на паузу и потянулся, чувствуя приятную усталость после смены на заводе. Монитор застыл на кадре штурма базы КНС — клоны в белой броне, взрывы, хаос сражения. Всё это казалось таким далёким и нереальным, безопасным развлечением после рутины производственных линий и отчётов. — Да, дорогая, иду, — отозвался, сохраняя прогресс. Ужин прошёл в привычной атмосфере: спагетти карбонара, бутылка чешского пива, разговоры о планах на выходные. Юля предлагала съездить за город, на дачу, отдохнуть от шума. Кивал, соглашался, но мысли уже возвращались к недоигранной миссии, к форумам по вселенной «Звёздных войн», к спорам о том, насколько канон легенд лучше нового. Засыпая в постели под тихое дыхание невесты рядом, поймал себя на странной мысли. Последние месяцы космоопера заполонила всё свободное время — игры, книги, бесконечные вики-статьи о технологиях, расах, событиях далёкой галактики. Это превратилось в навязчивость, почти в зависимость. Может, пора остановиться? Отвлечься на что-то более реальное и полезное? Эта мысль стала последней перед тем, как меня накрыл сон. Вместо обычного пробуждения под писк будильника открыл глаза в абсолютной темноте. Нет. Не открыл — потому что глаз не было. Темнота оказалась не просто отсутствием света, а полным, тотальным провалом зрительного восприятия. Не чёрный экран перед закрытыми веками, не тьма ночной комнаты — пустота там, где должна была быть сама способность видеть. Как если бы органа зрения никогда не существовало, а разум только сейчас это осознал. Звуков тоже не нашлось. Ни гудения холодильника, ни шума машин за окном, ни дыхания. Абсолютная, мёртвая тишина, какая бывает в сурдокамерах, когда начинаешь слышать собственную кровь в венах. Только сейчас не слышно было даже этого. Первым рефлексом стала попытка вдохнуть. Глубоко, полной грудью, чтобы разогнать остатки сна и понять, что происходит. Мозг послал команду диафрагме — расширяйся, втягивай кислород. Но отклика не последовало. Совсем. Грудная клетка не поднялась, лёгкие не наполнились, поток не прошёл через горло. Ощущение застряло где-то в намерении, не превратившись в действие. Новая проба. И ещё одна. Каждое усилие натыкалось на пустоту — команда уходила в никуда, словно перерезанный провод, который больше не передаёт сигнал. Тело — если это ещё можно было так назвать — не реагировало на самый базовый, самый древний рефлекс живого существа. Паника начала подниматься медленной, холодной волной. Не взрыв животного ужаса, а нарастающее осознание катастрофы, распространяющееся от центра сознания к периферии мыслей. Знакомая идиотская надежда: «Это просто сон, кошмар, сейчас проснусь». Как будто сознание, способное задаться вопросом о природе реальности, автоматически гарантирует, что эта реальность окажется иллюзией. Нужно закричать. Позвать на помощь. Разбудить Юлю. Что угодно, только не оставаться в этой немоте. Попробовал издать звук, но ничего не произошло. Мышцы гортани — если они ещё существовали — не напряглись, голосовые связки не вибрировали. Крик остался где-то внутри, беззвучным импульсом, который никто не услышит. Рот. Нужно открыть его, высунуть язык, ощутить хоть что-то физическое. И эта команда ушла в никуда. Там, где должны были быть губы, зубы, нёбо — вакуум. Не онемение, не паралич — отсутствие. Как если бы этих органов никогда не существовало в принципе. Разум продолжал посылать сигналы фантомному рту, и они растворялись в непонимании, создавая тошнотворное ощущение неправильности. Руки. Они тоже пропали. Попытка поднять правую, коснуться лица, проверить целостность. Намерение родилось чётко, привычно — подними, согни локоть, поднеси ладонь к щеке. Но конечность не откликнулась. Вообще. Ни тяжести в плече, ни напряжения в мышцах, ни движения в суставах. Только пустота там, где секунду назад должна была находиться плоть. Левая рука. Ноги. Пальцы. Методичный перебор команд в попытке вызвать отклик хоть от какой-то части организма. Сожми кулак. Пошевели большим пальцем. Напряги икры. Поверни голову. Ничего! Ни одной реакции. Ни намёка на физическую оболочку, которая обязана была бы подчиниться направленной воле. Фантомные ощущения накатывали волнами. Мозг, приученный десятилетиями к управлению человеческим телом, продолжал генерировать иллюзию конечностей. Чувствовалось — нет, не чувствовалось, а помнилось, — как должна бы двигаться рука, сгибаться пальцы, напрягаться шея. Эти фантомы были хуже полного отсутствия, потому что создавали иллюзию контроля, которого на самом деле не было. Это как ампутация. Только отрезали не конечность — ампутировали всё целиком, оставив только сознание в вакууме. Где-то в глубине начало проявляться новое ощущение. Не зрение, не слух, не совсем осязание — что-то похожее, но другое. Тело, вернее то, что от него осталось, находилось в чём-то тёплом, плотном, вязком. Жидкость окружала со всех сторон, давила, обволакивала, проникала в поры. Не воздух — слишком плотная. Не вода — слишком густая. Что-то среднее, что заполняло пространство вокруг и не давало определить границы собственной формы. Пришлось сосредоточиться на этом чувстве, зацепиться за него как за единственную связь с реальностью. Субстанция была тёплой — температура близка к человеческой, может, чуть выше. Она не текла, не перемещалась — просто существовала, неподвижная и давящая, как желе. Мысли стали ворочаться медленно, вязко, словно пробираясь через ту же плотную среду. Каждая попытка выстроить логическую цепочку натыкалась на всё возрастающие помехи — вспышки чужих образов, обрывки слов на непонятных языках, импульсы данных, которые не имели смысла. Лаборатория. Белые стены. Фигуры в защитных костюмах. Лица с белыми глазами без зрачков. Воспоминание? Но это не моё. Никогда не видел ничего подобного. Образы были чужими, навязанными, но при этом ощущались как собственные — словно кто-то вложил в голову инородную память и заставил поверить, что она принадлежит мне. Запах кофе по утрам. Гудок заводской сирены. Голос мамы, голос Юли. Улицы родного города под дождём. А вот это уже мои воспоминания. Настоящие, земные. Они возникали яркими вспышками, резко контрастируя с холодными, стерильными картинками лаборатории. Два набора памяти существовали параллельно, накладываясь друг на друга, создавая невыносимую интерференцию. Чудовищный диссонанс между теплом прошлого и ледяной отстранённостью технических данных о процентном составе окружающей жижи. ASM-21-741. 21 — номер серии. Номер внутри серии — 741. Он пришёл не из моей памяти — просто возник, чёткий и какой-то холодный, словно кто-то прочитал строку из технической документации прямо в мозг. Языка, на котором она была сформулирована изначально, я не понимал, но смысл проникал напрямую, минуя необходимость перевода. Это моё обозначение? Я — изделие? Номер в партии? Штамп на конвейере между 740 и 742? Мысль сформировалась на русском, но тут же повторилась на другом наречии — резком, угловатом, полном шипящих согласных. Арканианский. Откуда-то было известно, как называется этот язык, хотя секунду назад понятия не имел о его существовании. Знал грамматику, фонетику, культурный контекст. Знал, что арканианцы считают себя вершиной эволюции и презирают «генетический мусор». Нет. Стоп. Откуда я знаю арканианский? Откуда известно, к чему относится этот номер, что такое «партия выращивания»? Почему термин «боевая единица» не вызывает недоумения, а ложится в сознание как нечто абсолютно естественное? Информация обрушилась лавиной. Не воспоминания — данные, результат флэш-обучения. Сухие, структурированные, лишённые эмоциональной окраски. Языковые пакеты: основной галактический, арканианский. Тактические протоколы: штурм укреплений, ближний бой, использование тяжёлого вооружения. Технические навыки: обслуживание, полевой ремонт, схемотехника, интеграция компонентов. Я теперь знал, как разобрать стандартный бластер, хотя никогда его не держал. Знал тактику прорыва обороны в городских условиях, не участвовав ни в одном штурме. Знал, как заменить повреждённый сервопривод в конечности, никогда не имея с ним дела. Три слоя. Три набора информации в одной голове. И где-то между ними — разум, пытающийся понять, кто же он на самом деле. Первый — земной Марк. Инженер. Фанат «Звёздных войн». Человек с жизнью, историей, привычками. Этот слой кричал, требовал объяснений, отказывался принимать происходящее. «Это невозможно! Это бред! Проснись, идиот, проснись!» Второй — донор. Не человек, а «золотая копия». Наследственная память существа, которого никогда не рождала природа — химеры, сшитой арканианцами из генов нескольких разумных видов, хищников и космических животных. Но этот геном не просто смешали — его выковали. Это сумма удачных изменений, мутаций и выработанных рефлексов, накопленная в длинной цепочке одноразовых прототипов. Каждый из них жил лишь для того, чтобы научиться держать оружие, вытерпеть вживление стали в плоть и умереть на лабораторном столе, передав этот опыт следующему в пробирке. Их смерти оплатили создание эталона. Безупречной матрицы, с которой отштамповали меня и тысячи таких же безымянных близнецов-братьев. Третий — программа. Холодные данные, загруженные напрямую. Языки, навыки, протоколы. Без контекста, без понимания — просто информация, ожидающая применения. Программа не паниковала, не возмущалась. Она просто ждала своего часа. Они сосуществовали, но не сливались. Каждый голос говорил на своём языке, каждый тянул сознание в свою сторону, каждый требовал признать себя главным, взять именно его за основу. Мысли формировались хаотично, переключаясь без контроля. Пришло осознание, что думаю о своём ужасе то на русском, то на основном галактическом, то на арканианском — и остановить эту какофонию невозможно. Один и тот же вопрос звучал на трёх языках одновременно, создавая эхо. Языковой барьер внутри собственного разума — вот чего не хватало для полного счастья. Интерференция проявлялась как мигренеподобные импульсы — электрические разряды, прокатывающиеся волнами по всей биомассе. Не боль — киборги её не чувствуют. Просто перегрузка системы, когда три набора данных пытаются одновременно загрузиться в один процессор. И где-то между ними — в точке пересечения трёх реальностей — существовал я, пытающийся понять суть. Марк? ASM-21-741? Очередной клон в цепи? Все трое сразу? Кто из них настоящий? Что вообще за клоны? Я попробовал восстановить контроль хоть над чем-то — если не над телом, то хотя бы над мыслями, над восприятием времени. Отследить, сколько прошло с момента пробуждения... или это была смерть? Перенос сознания? Засыпание на Земле с последующей активацией здесь? Нужна была хоть какая-то точка отсчёта. Начал считать про себя, создавая искусственный ритм: раз, два, три, четыре, пять... Счёт успокаивал, отвлекал, дарил иллюзию контроля — единственного, что ещё подчинялось воле. Шесть, семь, восемь... Сбился на девятом. Вспышки голосов, лавина данных, знаний, чужих воспоминаний обрушивались с головой, смывая концентрацию. Снова сбой на пятом или шестом. Даже не могу запомнить — сколько раз начинал заново. Информационный шум не давал сосредоточиться, импульсы программы вклинивались в попытки измерить субъективное время. Каждый технический отчёт разрушал хрупкую последовательность чисел, которую я пытался выстроить. Сколько секунд длится этот счёт? Сколько было попыток? Десять? Двадцать? Сто? Нет способа узнать. Нет пульса как ориентира — сердце либо не билось вовсе, либо работало так ровно и скрытно, что ощутить его невозможно. Нет ритма дыхания — его не существовало в принципе. Только ровное механическое гудение где-то в глубине, стабильное до жути. Энергосистема работала с частотой метронома. Абсолютно предсказуемая. Абсолютно чужая. Паника вернулась с новой силой, но уже другая — не животный ужас, а холодное осознание бессилия. Я не мог контролировать даже собственное восприятие времени, не мог отделить секунды от минут, минуты от часов. Возможно, я уже лежу здесь целую вечность, проживая субъективные годы в этом мраке. Возможно — прошла всего одна секунда с момента активации сознания. Когда у тебя нет тела, время перестаёт быть объективным параметром и превращается в психоделический ад. Я заставил себя сосредоточиться на ощущениях капсулы, переключить внимание с бесплодных попыток измерить неизмеримое. Жидкость продолжала давить, обволакивать, пропитывать каждую клетку биомассы. Температура оставалась постоянной — чуть выше комфортной для человека, но не критично. Где-то на краю восприятия я начал различать новые детали — не зрением, которого не было, не осязанием в привычном смысле, а чем-то ещё. Давление жидкости неравномерно: с одной стороны, условно «сверху», оно сильнее, словно гравитация тянет массу вниз. Значит, у капсулы есть ориентация в пространстве, существует «верх» и «низ», хоть я и не чувствую гравитации напрямую своим несуществующим вестибулярным аппаратом. Стенки резервуара находятся близко — не вплотную, но рядом. Я не касался их физически, но ощущал границу между жидкостью и твёрдой поверхностью. Как именно работал этот механизм восприятия? Какие сенсоры передавали информацию о пространстве вокруг меня? Мозг подсказывал ответ автоматически: рецепторы, находящиеся во внешнем слое биомассы, реагировали на изменение акустического сопротивления среды. Стенка капсулы отражала звуковые волны иначе, чем жидкость. Эхолокация на биологическом уровне, как у летучих мышей или дельфинов. Прекрасно — теперь я летучая мышь размером с человека, плавающая в питательном бульоне. Эхолокация для биомеханических уродов, видимо, входит в базовый пакет услуг. Воспоминания донора снова всплыли, наложившись на мои ощущения. Короткие вспышки чужого опыта: тренировочная камера, стены из белого пластита, команды на арканианском. «Научись чувствовать пространство. Ты не слеп — ты видишь по-другому. Адаптируйся». Голос инструктора, холодный и равнодушный, словно он объяснял работу станка, а не обучал живое существо. Вопрос завис в сознании, тяжёлый и неудобный, как чужеродный предмет в черепной коробке: а живой ли я организм вообще? Что я сейчас такое? Голоса рвали рассудок на части. Один — тот, что считал себя Марком, — продолжал биться в истерике, отрицая реальность, требуя проснуться, вернуть всё как было. Другой — холодный, хищный, чужой — транслировал спокойствие, от которого становилось ещё страшнее. Третий — безликий и механический — просто ждал. Я попытался закричать, чтобы заглушить их, но крик захлебнулся в вязкой тишине. У меня не было рта. У меня не было легких. У меня не было даже голосовых связок. Но мои теперешние метания это не исправят. Это осознание ударило сильнее, чем боль. Я прекратил попытки дёргаться. Прекратил искать опору. Бесполезная трата энергии в пространстве, где нет верха и низа. В этой темной, удушающей капсуле не было места для сложного анализа. Не было данных. Только ощущения: холод питательной жидкости, проникающий, казалось, прямо в душу, фантомная боль в несуществующих конечностях и пульсирующее, сводящее с ума знание — я больше не дома. Это не Земля. Это не больница. Это не сон. Химический привкус во рту — которого нет — и вспышки чужой памяти о белых пластитовых стенах были слишком реальными, слишком детализированными для галлюцинации умирающего мозга. Кто-то сделал это со мной. Кто-то выдернул меня из уютной постели, из привычной жизни и засунул в этот... инкубатор. Превратил в заготовку. В полуфабрикат. Страх никуда не делся, но из горячечной паники он переплавился в тяжелый, ледяной камень на дне сознания. Я не знал, кто я теперь. Не знал, где я. Не знал, что со мной сделают, когда эта крышка откроется. Только обрывки новой памяти, атакуя, давали все новые и новые намеки, в которые я не мог до конца поверить. Но я знал одно: я всё ещё существую. Кем бы я теперь ни был — монстром, киборгом, экспериментом, — я не растворился в небытии. Я здесь. Я думаю. Я мыслю и чувствую. Несуществующие веки сомкнулись — чисто ментальный жест, попытка спрятаться от внутренней темноты в темноту ещё более глубокую. Мерное, гипнотическое гудение снаружи убаюкивало, обещая перемены. Оставалось только ждать. Рано или поздно меня отсюда достанут. И тогда я увижу тех, кто это сделал.