Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Видимо, я сильно задумался и ушел в себя. Меня опять схватили и подняли без предупреждения. Стальные пальцы манипулятора вновь сомкнулись вокруг торса с деловитой точностью промышленного захвата — не грубо, но и без малейшей церемонии, с тем же равнодушием, с каким кран-балка подхватывает контейнер в доке. Секунду назад я стоял в строю на платформе финальной сборки, и вот уже пол уходит вниз, а мои ноги болтаются в воздухе, ничего не касаясь. Человеческая часть меня назвала это одним словом — «груз» — и оно оказалось точным до рвоты. Декоративные подвески на чужом механизме. Память Донора не возразила. Для неё это по-прежнему была стандартная логистическая процедура, ничем не примечательная, вписанная в протокол так же естественно, как сборка или калибровка. Донор помнил это — не событие, а ощущение нормальности происходящего, и именно эта нормальность бесила сильнее всего: не захваты, не беспомощность, а то, что где-то в глубине этой химеры жило существо, которому всё это казалось правильным. Разве это не страшнее любых физических оков — собственное молчаливое согласие изнутри? Механизм двинулся вперёд по подвесным рельсам, и коридоры производственного комплекса поплыли мимо. Стерильный белый пластик лабораторных секций скользил перед визорами — по краям поля зрения автоматически тянулись тепловые контуры кабельных трасс, вмурованных в стены, желтоватые нити в холодном синем монолите. Потом начался спуск. Первым изменилось освещение: мягкий лабораторный свет сменился тусклыми промышленными лампами, вмонтированными в потолок через равные промежутки, как глаза дремлющего великана. Потом — стены. Гладкая облицовка уступила место серому техническому сплаву, покрытому разводами конденсата, застывшего в причудливые натёки. На стыках плит рыжели пятна ржавчины. Из вентиляционных шахт вырывались клубы пара — тёплый воздух встречал ледяное дыхание нижних уровней и осыпался каплями, намерзавшими под потолком длинными сосульками. Я поймал себя на том, что запоминаю маршрут — автоматически, без команды, кадр за кадром. Где-то вдали ритмично постукивала гидравлика, лязгали другие транспортные захваты, гудели конвейеры — массовая переброска готовой продукции шла по всему комплексу одновременно, и я был лишь одним из потоков в этой безличной логистике. А потом опять ударил холод. Не температура — именно стужа. Разница принципиальная, и я понял её в ту же секунду, как нижние уровни дохнули мне в лицо сквозь вентиляционные решётки. Температура — это цифра. Абстрактное число в строке показаний, −5 °C, равнодушное и мёртвое, как запись в техническом журнале. Тело среагировало на неё само: тепло потекло внутрь, к живому, оставив периферию на произвол мороза, — всё это произошло без моего участия, с той же бездушной функциональностью, с какой термостат регулирует нагрев в пустой комнате. А холод — это совсем другое. Он пришёл не с показаний датчиков, а откуда-то изнутри, из той части меня, которая ещё помнила, что такое кожа. Что-то в биомассе, в живых тканях под металлом и композитом, отозвалось на перепад не цифрами, а ощущением — настоящим, телесным, почти человеческим. Я чувствовал, как стужа тянется снизу вверх по корпусу, как биомасса будто сжимается, уплотняется, стягивается в себя, и это было не «система зафиксировала снижение температуры», а именно холодно — то самое слово, короткое и ёмкое, которое я знал с детства. Тут-то и включились газоанализаторы. Они запустились сами, без команды; видимо, резкое похолодание было условием их активации, заложенным в базовый шахтёрский протокол дроида-предшественника, чья платформа лежала в моей основе. И я ощутил их включение как внезапно открывшуюся дверь в комнату, о существовании которой не подозревал: мир мгновенно приобрёл новое измерение, плотное и многослойное, совершенно отсутствовавшее последние часы. Мир, до этого безликий и плоский, вдруг обрел объём через запахи. Первым проявился озон, резкий, электрический, с лёгкой кисловатостью; под ним густо и прогоркло лежало старое машинное масло, въевшееся в обшивку задолго до первого ассимилятора; глубже — почти неощутимый хладагент, химически чистый, с тем медицинским привкусом, который у людей ассоциировался бы с больницей, — и под всем этим, самый странный, сладковатый и стойкий: питательная органика, не смытая с тел братьев, застывшая в холодном воздухе тонкой биохимической взвесью. Я осознал этот нюанс не сразу, отвлечённый новизной ощущений. Мой новый нос — сложный комплекс сенсоров и программных фильтров — вёл себя с поразительной двойственностью. Пока я скользил вниманием по поверхности, не пытаясь анализировать, всё казалось пугающе естественным, почти родным. Словно никакого металла и электроники не было, а я просто вдохнул полной грудью, вернув себе старое, человеческое тело. Обоняние работало «фоном», создавая объёмную, живую картину мира, как это бывает у людей: ты просто чувствуешь, что пахнет грозой, не задумываясь об ионизации воздуха. Но стоило мне напрячься, сконцентрироваться, мысленно ткнуть пальцем в конкретную ноту этого аромата и задать безмолвный вопрос «А это что?» — как иллюзия человечности мгновенно рассыпалась, уступая место холодной, кристаллической точности прибора. Реальность слоилась. — Что за сладость? — спрашивал мой человеческий разум. И тут же, без паузы, всплывала подсказка, услужливо подброшенная памятью Донора и вычислительной мощью Программы: «Сложные эфиры. Продукты распада синтетического белка серии Б-4. Концентрация 0,04 промилле. Источник: множественные объекты биологической природы в радиусе пятнадцати метров». Это напоминало работу с поисковиком, встроенным прямо в мозг. Газовые сенсоры в комплексе с анализатором породы могли рассказать мне всё: от химического состава ржавчины на стенах до марки смазки в шарнирах стальной клешни, несущей меня. Но для этого нужно было уметь спрашивать. Без правильного запроса это был просто шум, набор цифр. Без человеческого любопытства инструмент молчал, а без заложенной базы данных и опыта Донора я не смог бы расшифровать ответ. Мы снова работали втроем, сами того не замечая: человек задавал направление, машина собирала данные, а чужая память служила переводчиком с языка молекул на язык смыслов. Газоанализаторы дали и ещё кое-что, чего я совсем не ожидал: слабое, размытое, но несомненное ощущение направленности. Воздушные потоки в ангаре двигались, и их касание доходило до меня почти тактильно — лёгкое давление на поверхность сенсоров, как прикосновение пальца сквозь ткань. Вентиляция тянула с севера, из-за левого плеча, слабый ток ледяного воздуха шёл вдоль рядов стоек — и я знал это не потому, что прочитал показания, а потому что почувствовал. Осязание. Частичное, грубое, искажённое — но осязание. Что-то во мне, глубоко, в том слое, который не был ни Донором, ни Программой, а просто человеком, внезапно и яростно возрадовалось этому. Холод, запахи, касание воздуха — три физических ощущения, обретённых в одну секунду, три доказательства того, что я ещё не полностью ушёл в цифры и протоколы. Я хотел смеяться — невозможный, неуместный, чисто человеческий импульс, который тело, разумеется, проигнорировало. Ни одна из систем не была предназначена для смеха. Радость схлынула быстро, оставив после себя тягостный осадок, похожий на горечь. Радоваться стуже как подарку, — промелькнула горькая мысль, пока кран-балка продолжала нести меня в глубину коридора. — Ликовать от того, что чувствуешь запах старого машинного масла. До чего нужно докатиться, чтобы считать это победой? Ответ был неудобным. До вот этого самого — до тела из металла и биомассы, до отсутствия кожи и гормонов и усталости, до состояния, когда возвращение самого примитивного ощущения воспринимается как дар. Я цеплялся за эти крохи с той же судорожной интенсивностью, с которой утопающий цепляется за щепку, — и прекрасно понимал это, и от этого понимания легче не становилось. Подвесная система вынесла меня из узкого коридора — и зрение взорвалось масштабом. Ангар открылся сразу весь, внезапно, без подготовки, как пощёчина. Потолок терялся в вышине не меньше чем на тридцать метров — просто факт, пришедший сам, без усилия — и растворялся в сумраке, где тусклые промышленные лампы создавали не столько освещение, сколько его видимость, редкие острова жёлтого света в море тени. Пространство уходило вдаль на сотни метров, и граница его не просматривалась — там, в глубине, всё растворялось в темноте, которую даже мои визоры не могли пробить без смены режима. Я сменил режим — и инфракрасный спектр накрыл ангар, перекрасив мир в одно мгновение. Стены сделались тёмно-синими, почти чёрными — промёрзший металл, мертвее камня. На этом ледяном фоне энергокабели, вмурованные в пол и колонны, вспыхнули с режущей глаз чёткостью: ток грел их изнутри, заставляя светиться, словно раскалённые вены. А в рядах, уходящих вдаль до самой границы восприятия, стояли они… Тысячи тепловых силуэтов, оранжево-красные в синей тьме. Мои братья. Их реакторы работали на минимальной мощности — режим гибернации, холостой ход, — но даже этого было достаточно, чтобы каждый светился живым тёплым пятном. Тысячи пятен, выстроенные в ряды с механической точностью, уходящие в темноту. Армия дремлющих демонов. Или — и эта мысль пришла сама, против воли, — армия спящих солдат, которым, судя по всему, никто не собирался сообщать, что их уже списали в расходный материал. Я попытался их сосчитать. Это был рефлекс, порождённый иллюзией цифрового всемогущества. Раз уж я теперь компьютер, то должен уметь считать мгновенно, верно? Я мысленно «бросил» запрос в систему, ожидая, что передо мной — или, вернее, внутри меня, на уровне прямого знания — всплывёт точная, сухая цифра. Итоговый протокол инвентаризации. Но реальность тут же щёлкнула меня по носу. Шахтёрская платформа, лежащая в основе моего «я», никогда не предназначалась для тактической разведки или управления войсками. Мои сенсоры были инструментом пролетариата, а не генерального штаба. Они были заточены под другое: видеть микротрещины в породе на расстоянии вытянутого манипулятора, анализировать плотность и состав руды в забое, чувствовать опасные перепады давления в штреке. Это был микроскоп, или скорее лупа, а я пытался использовать его как бинокль. Система честно попыталась выполнить глупый приказ, но тут же захлебнулась. На дистанции в пятьдесят метров индивидуальные тепловые сигнатуры начали расплываться, сливаясь в единое дрожащее зарево. Процессор обработки изображений, не рассчитанный на такое количество активных объектов, на мгновение подвис, выдав серию фантомных артефактов — «шум», который я воспринял как рябь в глазах. Механизм автонастройки яркости и градиента снова не сработал — и матрицу просто залило сплошным световым пятном от сотен перекрывающих друг друга сигнатур. «Ошибка дискретизации. Низкое разрешение дальнего поля», — сухо, без эмоций констатировала Программа, обрубая процесс. Я видел первые три ряда с пугающей, кристальной чёткостью — вплоть до царапин на броне и неравномерности остывания металла. Но дальше мир превращался в импрессионистское полотно, в мазню из красного и синего. Я не был всевидящим оком Саурона. Я был близоруким геологом, которого заставили пересчитывать деревья в лесу без очков. Придётся привыкать: мои суперспособности заканчиваются там, где начинается дальняя дистанция. Пришлось считать по старинке, снова перенастроив картинку. Первый ряд: двадцать стоек, по десять юнитов — двести. Второй ряд: столько же, ещё двести. Третий... Механизм повернул, угол обзора сместился, и ориентир пропал. Начал заново. Левый сектор — пять колонн стоек, между ними по... сколько рядов в глубину? Три видны, дальше тени. Экстраполяция по видимой части рассыпалась — слишком много переменных, слишком ограниченный угол, слишком много теней. Простейшая задача. И что, спрашивается, это говорит о моём хвалёном стратегическом мышлении, если я не могу посчитать собственных братьев в первые часы существования? Меня уносило дальше, цифры ускользали, и вместе с ними — иллюзия того, что я хоть что-то здесь контролирую. Кран начал движение вдоль рядов, и я наконец увидел их по-настоящему. До этого момента братья существовали для меня как тепловые пятна — абстрактные, взаимозаменяемые, лишённые деталей. Но теперь расстояние сократилось, визоры сфокусировались, и ИК-картина окончательно уступила место обычному зрению — тусклому, промышленному, достаточному, чтобы разглядеть главное. И главное оказалось совсем не тем, чего я ожидал. Это не была армия одинаковых клонов. Первый, мимо которого проносил меня захват, нёс на плече полустёртую эмблему: логотип «AurekTech Mining Solutions», корпоративный знак горнодобывающей компании, некогда яркий, теперь поцарапанный до неразличимости. Голова — от дроида-геологоразведчика, с четырьмя визорами, расположенными по периметру. Руки — тяжёлые шахтёрские манипуляторы со встроенными резаками, сейчас сложенные вдоль корпуса с аккуратностью спящего. Мирный промышленный инструмент, переназначенный в орудие войны, не спросив его согласия — впрочем, у дроидов согласия и не спрашивают. У нас, видимо, тоже. Следующий — голова от примитивного погрузочного дроида, зато руки настоящие, органические: мускулистые, покрытые мелкой зеленовато-бурой чешуёй, с когтями на кончиках пальцев — явно трандошанин или кто-то из похожих видов, чья жизнь, судя по всему, закончилась здесь, хотя тело продолжало работать. На предплечье, на внутренней стороне, там, где чешуя чуть светлее, — выцветшая татуировка, ритуальный узор клана, линии которого биомасса уже начала затягивать по краям серо-розовыми волокнами. Чья-то прошлая жизнь, аккутно переписанная поверх новой. Взгляд прилипал к нему дольше, чем следовало. Устройство несло меня дальше, и взгляд сам собой цеплялся за детали, которые инженер во мне не мог не замечать. Вот грубый сварной шов на стыке биологической ноги и металлического корпуса — следы перегрева, впопыхах, без зачистки, и что-то в этой небрежности кольнуло сильнее, чем сам дефект. Вот рука заметно короче другой, компенсированная усиленным плечевым шарниром — но дисбаланс конструкции читается с первого взгляда, и непонятно, как это вообще прошло приёмку. А вот третий — с вмятиной на торсе, оставленной как есть, потому что кто-то на каком-то совещании решил: «Сойдёт, не переделывай, следующий». Расходный материал не заслуживает ремонта. В груди у меня что-то сжалось — не совсем жалость, но что-то достаточно близкое к ней, чтобы я это распознал. Нежеланное, неуместное, пришедшее без спроса. «Бедолаги». Слово само всплыло в сознании, и я тут же испугался этой мысли, потому что она означала нечто, с чем я пока не был готов разбираться. Нельзя жалеть оружие. Нельзя видеть в инструментах жертв. Но я видел — и это было хуже, чем холод, хуже, чем беспомощность в захватах, потому что исходило изнутри и не отключалось никаким протоколом. Тут мой инженерный ум, словно запустившаяся без спроса фоновая программа, переключился на другое. Разум вдруг начал лихорадочно анализировать логистику склада. Энергопотребление тысяч спящих юнитов, пропускная способность кабельных трасс и главных энерговодов, режимы работы вентиляции, графики движения манипуляторов под потолком — мозг цеплялся за каждую деталь инфраструктуры, сканируя её на прочность. Оценки и прогнозы вспыхивали непрерывным потоком, причем зачастую они откровенно противоречили друг другу. Человеческий опыт инженера кричал, что сеть не выдержит пиковой нагрузки при массовом старте, боевые инстинкты Донора искали тактические уязвимости в узких проходах, а машинная логика Программы просто сухо жонглировала цифрами, пытаясь хоть как-то оправдать этот хаос и свести его в рабочую модель. Я оборвал этот поток — и завис в неловкой паузе, которая по-человечески называлась бы растерянностью: это что сейчас было? Я только что анализировал склад с позиции человека, которому важно, чтобы армия функционировала эффективно. Не пленника, оценивающего пути к побегу. Не наблюдателя, считающего чужие ресурсы. А — кого? Владельца? Командира? Части системы, которой небезразличны узкие места в её собственной логистике? Границы между тремя идентичностями снова размылись, и самое неприятное заключалось в том, что источник мыслей оставался неопределённым — земной Марк-инженер, Донор с его боевыми протоколами, Программа в фоне, или уже что-то четвёртое, синтетическое, сложившееся из всех трёх за эти несколько часов существования. Мысль о четвёртом оказалась неожиданно пугающей — не потому что была плохой, а потому что я не мог с уверенностью сказать, кто именно внутри меня только что её подумал. Кран замедлился, свернул в ближний сектор и подвёл меня к свободной стойке между двумя братьями. Слева — ассимилятор с массивной головой тяжёлого шахтёрского дроида и полностью механическими конечностями, визоры погашены. Справа — киборг с биологическими руками, покрытыми мелкой зеленоватой кожей: шестиугольные чешуйки размером с ноготь мизинца, между ними тёмные линии, образующие сложный узор, на кончиках пальцев — когти, жёлтоватые, с лёгкой исчерченностью на поверхности. От стойки тянуло холодным металлом и чем-то едва уловимым — той же сладковатой органикой, что и раньше, только здесь она смешалась с запахом нагретого кабеля. Оба соседа неподвижны, оба темны, оба в режиме ожидания, который снаружи был неотличим от смерти. Но мои датчики улавливали их: микровибрация реакторов за их спинами, слабое электромагнитное поле двух работающих на минимуме энергоустановок. Не мертвы — просто в состоянии гибернации, застывшие между сном и готовностью. Взгляд зацепился за место соединения на руке правого соседа — там, где органика переходит в металло-композитный торс. Серо-розовые волокна биомассы оплели мышцы и кожу ассимилятора, намертво вплавившись в инородную живую ткань: переход нечёткий, размытый, невозможно сказать, где заканчивается рука ящера и начинается тело ассимилятора. Не сварной шов, не болт, не фиксатор — органика срослась с органикой и стала чем-то третьим. «Симбиоз или паразитизм?» Вопрос повис в пустоте, и в следующую секунду я понял, что смотрю на собственное запястье, туда, где металл встречается с живой тканью на моём теле. Там было то же самое. Те же волокна, тот же нечёткий переход. Я такой же монстр, такая же химера из несовместимого — просто не видел этого под собственным углом обзора до сих пор. Меня опустили на стойку так же резко, как и подняли. Захваты кран-балки разжались с сухим щелчком, и моё тело осело на фиксаторы — те приняли вес с механической покорностью, замкнулись, щёлкнули ещё раз, теперь уже окончательно. От конструкции стойки сразу потянуло холодом — не тем, что давил снаружи, а другим, контактным, въедающимся в биомассу через точки соприкосновения. Я стоял. Вернее — меня поставили стоять, что принципиально разные вещи, и разница между ними именно сейчас ощущалась острее, чем когда-либо. Звук движения транспортера по потолочным рельсам — ритмичное металлическое шуршание, ставшее за последние минуты привычным фоном, — затих где-то в глубине ангара, истаял, растворился в общем гуле инфраструктуры; и я только сейчас осознал, что привык к нему, как к присутствию живого существа рядом, — что само по себе было уже совсем жалко. Тишина навалилась не сразу — она просочилась постепенно, как вода сквозь трещину, заполняя пространство вокруг меня слоями: сначала ушёл звук механизма, потом стало слышно, как гудят трансформаторы вдоль стен, потом — как в трёх метрах слева от меня едва уловимо пульсирует реактор левого соседа, и как чуть дальше справа делает то же самое правый, и как моё собственное оборудование отвечает им той же частотой, слабым эхом, почти синхронно. Три реактора в темноте. Три тепловых пятна в ряду, неотличимых одно от другого. Добро пожаловать в строй. Система инициализации выбрала именно этот момент, чтобы деловито отчитаться по Сети: стойка зафиксирована, питание подключено, все системы в норме, режим ожидания активирован. Вот и всё, что обо мне знала эта инфраструктура — и, если вдуматься, именно столько ей и было нужно. Расходная единица, поставленная на зарядку. Ангар вокруг меня жил своей жёсткой, равнодушной жизнью — дышал вентиляцией, гудел трансформаторами, держал в темноте тысячи неподвижных тел. Где-то вдали по рельсам прошёл ещё один погрузчик — я услышал его раньше, чем увидел тепловой контур, поймал фоновым слухом через вибрацию конструкций перекрытия. Он нёс кого-то. Ещё одна единица, перемещаемая из точки А в точку Б. Ещё один груз. Я смотрел, как его несут, и думал о том, смотрит ли тот, кого несут, так же, как смотрел я. И разве это вообще имеет значение — смотрит ли он, думает ли, понимает ли, — если снаружи мы одинаковые тепловые пятна, и никто не придёт проверить? Наверное, в каждом из этих оранжево-красных силуэтов, застывших в темноте по всему ангару, прямо сейчас совершалась какая-то внутренняя работа — я не знал какая, и именно это незнание давило сильнее всего, потому что мы были сделаны из одного материала, а значит, у меня не было оснований думать, что им легче. Наверное, у всех них была своя версия того, через что прошёл я за эти несколько часов, и каждый прямо сейчас оставался с этим один на один — не в режиме ожидания, нет, а в состоянии, для которого названия в протоколах не предусмотрено. Но это было предположение, и я не мог его проверить, и никто из нас не мог заговорить — в состоянии гибернации, не здесь, не сейчас. И поэтому мы просто стояли в темноте, тысячи монстров в ряд, каждый наедине с собственной тишиной, и ждали, пока кто-то снаружи решит, что пришло время нас использовать — пока холод давил на биомассу ровно и терпеливо, как будто всегда был здесь и никуда не торопился.