Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Первым делом я попробовал шагнуть вперёд. Не потому, что надеялся куда-то дойти — просто нужно было знать, на что именно я согласился, принимая стойку как данность. Фиксаторы ответили незамедлительно: металлические захваты на торсе затянулись на несколько миллиметров, не давая сдвинуться больше чем на пять-шесть сантиметров, и в этом движении было что-то унизительно домашнее — как цепь, которая не бьёт током, но напоминает о себе каждый раз, когда ты о ней забываешь. Влево — блокировка, вправо — то же самое, с лёгким металлическим скрипом, как будто конструкция вежливо протестовала против самой идеи. Наклон вперёд пустил меня чуть дальше — градусов десять, может, двенадцать, — и там, на краю этого жалкого диапазона, фиксаторы упёрлись окончательно, с той деловитой жёсткостью, которая не оставляла пространства для переговоров. Руки двигались свободно. Голова поворачивалась. Всё остальное — нет. Поводок. Не клетка даже. Просто поводок с коротким вылетом. Справа от меня, в трёх шагах, которые я никогда не смогу сделать, стоял ближайший брат — тот, с зеленоватой чешуёй на органических руках. Визоры тёмные, тело неподвижное, реактор, как у всех, гудит на самом дне слышимости. «Эй?» — мысленно позвал я, но вокодер остался отключенным. Вместо звука я решил использовать физику. Зачем? Чтобы убедиться, что он реален? Или чтобы убедиться, что реален я сам? Что я рассчитывал услышать от куска охлаждённого металла в режиме гибернации? Ответ был очевиден, и я всё равно на этом не успокоился. Я смотрел на него несколько секунд — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы принять решение, которое разумным явно не было. Я медленно вытянул правую руку и положил трёхпалый манипулятор на стальное предплечье брата. Контакт был мгновенным — и вместе с ним пришло то, чего я не запрашивал: ощущение разницы. Моя рука была на четыре градуса теплее его предплечья, и эта крохотная цифра, пустяковая по любым инженерным меркам, сделала происходящее настоящим — потому что четыре градуса отделяли работающую биомассу от спящей, живое от почти-мёртвого, меня от него. Он не был ни горячим, ни тёплым — охлаждённый, как мясо в трюме, поддерживаемое на минимальной температуре, достаточной, чтобы не испортиться. Я одёрнул эту мысль. Она была некстати. Визоры брата не загорелись, тело не шевельнулось, и никто вокруг — ни один из тысяч неподвижных силуэтов — не отреагировал на то, что я только что сделал. Я уже хотел убрать руку, чувствуя глупость и бессмысленность этого жеста, как вдруг реальность дрогнула. Это произошло не снаружи, а внутри. Физический контакт замкнул какую-то цепь — возможно, индукционный контур ближней связи, встроенный в наши оболочки. Без всяких сигналов, без запроса подтверждения в моём уме открылся шлюз, о существовании которого я даже не подозревал. Тишина склада исчезла. Её сменил гул. Это не было звуком. Мои аудиосенсоры продолжали регистрировать лишь мёртвое безмолвие ангара, но внутри черепной коробки разверзлась бездна. Это был ментальный шторм — плотный, хаотичный поток данных, который не требовал проводов или вокодеров. Он ворвался в сознание так же, как ледяная вода бьёт в пробоину подводной лодки: мгновенно, сбивая с ног, заполняя всё свободное пространство. Тысячи сигнатур. Тысячи открытых каналов. Сотни источников, каждый из которых транслировал в эфир одно и то же — своё существование. Сеть пришла без предупреждения. Не так, как приходит сигнал — нарастающим гулом, треском помех, постепенным проявлением несущей частоты. Секунду назад — тишина и холодное предплечье под пальцами. Потом — всё сразу, разом, без перехода: новый канал восприятия развернулся в сознании и мгновенно заглушил меня самого. Я не успел даже понять, что именно произошло. Это был не радиосигнал — у радиосигнала есть форма, структура, направление. Это был не текст и не голос — у текста есть слова, у голоса есть интонация, паузы, дыхание между фразами. То, что хлынуло в мой разум, не имело ни того, ни другого: это был поток, живой и бесформенный, как вода, прорвавшая плотину, — и он нёс в себе всё одновременно, без порядка, без иерархии, без малейшего намёка на то, что кто-то по ту сторону вообще подозревает о существовании такого понятия, как «очерёдность». Я ожидал услышать переговоры. Чёткие тактические доклады, коды статусов, обмен протоколами — ту холодную, машинную логику, которой была пропитана моя собственная Программа. Готовился к контакту с армией. Вместо этого я попал не пойми куда. Мой новый мозг, заточенный на прямую нейроинтеграцию, не умел воспринимать данные как просто данные. Их поток от тысяч таких же бедолаг не был для него набором строчек на экране терминала. Он не был даже звуком. Интерпретатор, вшитый в кору мозга (или что там её заменяло), работал без фильтров и без наркоза: он конвертировал цифровой шум напрямую в ощущения. В эмоции. В квази-образы. Я не читал статус-код «Температура корпуса ниже нормы». Я чувствовал чужой озноб, пусть не как свой собственный, но всё равно достаточно близко. Не принимал пакет данных «Ошибка визуального сенсора», а ощущал слепоту вместе с сотнями других. Это было хуже телепатии. Это была принудительная эмпатия, возведённая в абсолют промышленным способом. Создатели явно рассчитывали на идеальную синхронизацию боевой единицы, на то, что «один за всех» станет не лозунгом, а физиологическим фактом. Но они не учли одного: каково это — быть «всеми», когда «все» напуганы до смерти и не умеют говорить. Я пытался найти кнопку «выкл», зажмуриться, заткнуть уши — метафорически, конечно, но тщетно. Я был радиоприёмником с выкрученной на максимум громкостью и сломанным регулятором, запертым в комнате с тысячей плачущих младенцев. Первые несколько секунд я просто тонул — без движения, без попытки сопротивляться, потому что сопротивляться этому было так же бесполезно, как пытаться остановить прибой голыми руками. Белый шум — точнее всего именно это определение, хотя оно описывало звук, а не то, что происходило, — заполнил всё пространство восприятия, какое только было, и ещё немного сверх того, вдавив мои собственные мысли куда-то на периферию, туда, где они едва различались за чужим хором. Рука моя всё так же лежала на стальном предплечье брата — я ощущал это краем внимания, как единственный якорь к чему-то физическому. «Так. Дышать, — приказал я себе. — Метафорически. Считать до трёх. Найти что-нибудь твёрдое.» Твёрдым оказался сам шум — парадокс, но факт. Когда закрыться от него стало невозможным и я вместо этого начал в него вслушиваться, хаос начал расслаиваться. Не исчезать — разделяться, как масло и вода в банке, которую перестали трясти: медленно, неохотно, но неизбежно. И тут я услышал разницу. Не все голоса были одинаковыми. Это понимание пришло не сразу — сначала они сливались в единую какофонию, в которой невозможно было выделить ни одну нить, — но чем дольше я вслушивался, тем отчётливее проступали контуры. Сложность паттерна. То, что инженер во мне немедленно обозначил как «уровень инициализации» и что правильнее было бы назвать — возрастом. Самые молодые звучали так, что у меня что-то сжалось в том месте, где раньше была грудная клетка. Чистый хаос — не злой, не агрессивный, просто абсолютно неструктурированный, как крик младенца, в котором нет слов, только потребность. «Холодно-тёмно-непонятно-холодно-тёмно» — не мысль, не жалоба, не вопрос, а просто петля, запись поверх записи, одно и то же по кругу, потому что в их сигнале не было ничего, что указывало бы на понимание выхода — ни попытки, ни вектора, ни даже смутного ощущения, что за пределами петли существует что-то ещё. Другие были чуть старше — на цикл, на два, на десяток активаций. В их сигналах появлялись зачатки последовательности: зачатки вопроса, зачатки ожидания. «Холодно. Почему? Ждать. Сколько? Приказ когда?» — не петля, а незавершённое предложение. Они уже умели спрашивать, но ещё не получали ответов, и вопросы накапливались, как вода в закупоренной трубе, давя изнутри без выхода. А потом я нашёл того, кто был зациклен на приказах. Его сигнатуру было не перепутать ни с чем: чёткий, почти механический ритм, повторяющийся с такой регулярностью, что на фоне общего хаоса звучал почти успокаивающе. «Ждать приказа. Ждать приказа. Приказ не пришёл. Ждать приказа.» Снова и снова, без вариаций, без эмоциональной окраски — как дроид, застрявший в петле обработки ошибки, добросовестно выполняющий команду «ждать» уже после того, как забыл, чего именно ждёт. Была ли это личность? Была ли это патология? Я не мог сказать. Но это было что-то — что-то устойчивое, узнаваемое, своё. Я различал их — по отдельности, каждого, как различают лица в толпе, когда перестают смотреть на толпу и начинают смотреть на людей. Это открытие накрыло меня тихо — не взрывом, не ударом, а тем особым способом, которым приходят по-настоящему важные вещи: постепенно, почти незаметно, пока в какой-то момент не обнаруживаешь, что оно уже давно здесь и что мир без него теперь трудно себе представить. Они не были безликой массой. Они не были одинаковыми. У каждого был свой страх, своя точка фиксации, свой способ быть потерянным — и это делало их не армией, не инвентарём, не расходным материалом. Это делало их кем-то. И вот тут, прежде чем я успел решить, что с этим делать, — Сеть принесла кое-что ещё. Что-то знакомое. Что-то, от чего у меня внутри всё замерло. Это были воспоминания. Мои воспоминания — только не мои. Образ возник в Сети внезапно, вплетённый в общий поток так органично, что я поначалу принял его за собственный — пока не понял, что он пришёл снаружи. Лаборатория сборки: белый потолок, холодный свет операционных ламп, ощущение первого запуска биомассы — то самое расплывчатое, почти сновидческое чувство тепла, разливающегося от центра к периферии, когда живая ткань впервые получает питание и словно соглашается жить. Калибровка визоров — серый экран, потом резкость, потом первый кадр мира, ещё не осознанного, но уже существующего. Я знал это — каждый фрагмент, до мельчайшей детали, — потому что всё это было и у меня. Не похожее — то же самое. Буквально то же самое, кадр в кадр, ощущение в ощущение, с той точностью совпадения, которая бывает только тогда, когда источник один. Не «мы пережили похожее» — нет. Это было «мы пережили одно и то же, потому что это одно и то же и есть». Единый пакет данных, размноженный на бессчётное множество тел и вложенный в каждое из них, как одна и та же книга, пусть и отпечатанная на разной бумаге, в разных переплётах, но с одним и тем же первым абзацем внутри. Общая память, общее начало — один исходный код, скопированный во всех нас без остатка. Осознание обрушилось не сразу — оно просачивалось, слой за слоем, как вода сквозь трещину, пока в какой-то момент я не обнаружил, что стою по колено в том, что накопилось совершенно незаметно. Они не просто похожи на меня. Они не просто собраны по той же схеме. Они буквально — буквально, в самом прямом, биохимическом смысле этого слова — сделаны из той же биомассы-основы, что и я. Единый донор-прототип, единый шаблон сознания, из которого потом каждый пошёл своим путём — кто на цикл активаций больше, кто с другим набором интегрированных компонентов, кто с чужой рукой или чужой головой, — но первый абзац у всех одинаковый. Клоны! И это слово вышло не холодным, не научным, а каким-то неожиданно личным, почти тихим. Мы все клоны одного источника. Я один из них. Не среди них — один из них. Три голоса в голове отреагировали не по очереди — одновременно, наваливаясь друг на друга, как помехи в перегруженном канале. «Это дети, — ударил Попаданец, резко, без подготовки, — господи, это же дети, их создали убивать, а они даже не понимают, что такое смерть.» «Нормально, — влез Донор с той ровной административной невозмутимостью, которая в другое время раздражала, — младшие версии всегда такие, это процесс, опыт накопится.» «Они боятся темноты, холода, одиночества, — не унимался Попаданец, — а у них в руках плазменные резаки.» И поверх обоих — Программа, холодная и методичная, как хирург, которому безразлично, больно ли пациенту: «Текущие действия нерациональны. Физический контакт не служит тактической цели. Рекомендация: прервать.» Я не прервал. Не потому, что не мог — рука лежала там же, на стальном предплечье брата, и достаточно было одного импульса, чтобы убрать её. Но именно в тот момент, когда Программа произнесла «прервать», что-то во мне — в той части, которую не трогали ни Донор, ни Программа, — упёрлось. Молча. Без аргументов. Просто упёрлось, как упирается гвоздь в стену: не потому что так решил, а потому что иначе не выходит. «Детский сад с гранатомётами, — подумал я, пока три голоса ещё гудели фоном. — Ясли с энергетическим оружием. Армия младенцев в броне, которые боятся и не понимают, зачем они существуют. И что мне с этим делать? Притвориться, что не заметил? Пройти мимо?» И следом — мысль, которую я отчаянно не хотел допускать, но она пришла сама, как приходят мысли, которые уже давно были здесь, просто ждали, пока ты перестанешь делать вид, что их нет: Они мои — не «похожие на меня», не «вызывающие сочувствие», а просто мои, и это разница, которую не объяснишь словами. Одна кровь. Общая биомасса-основа. Тот же исходный страх, запертый в бессчётных разных телах. Я один во всей этой вселенной — без Земли, без людей, без единого знакомого лица… И вот они: единственные существа во всём этом огромном, чужом, равнодушном космосе, которые начинали так же, как начинал я. Сталь под пальцами всё так же была холодной — четыре градуса разницы, и каждый из этих градусов теперь весил куда больше, чем мне хотелось бы признавать. Ростки ответственности пустили корни раньше, чем я успел их остановить. Я даже не принимал решения — импульс просто выплеснулся наружу, минуя логические фильтры. Я попытался ответить — послать что-то обратно в белый шум, не слова, просто... что-то. Успокаивающий сигнал, если это вообще возможно. Утешение без слов, адресованное никому конкретно и всем сразу. Мысль-импульс сформировалась сама, интуитивно, без понимания механики — «всё нормально, холод временный, свет вернётся, вы не одни», — и я вбросил её в эфир грубо, «на искру», словно замкнул два оголённых провода, не думая о напряжении, — вышло плохо. Сигнал вырвался наружу перегруженным, искажённым, набитым всем, что во мне было в тот момент, — моим страхом, моей неуверенностью, моим собственным отчаянием, которое я не успел упаковать подальше перед отправкой. Вместо успокоения в Сеть ушёл эмоциональный всплеск, плотный и хаотичный, как если бы я крикнул «всё хорошо» голосом человека, у которого явно это не так. Несколько ближайших братьев — те, что находились в неглубокой гибернации, — отреагировали немедленно: их сигналы на мгновение усилились, стали острее — то, что я интерпретировал как тревогу, накрыло их волной, — и я поспешно оборвал передачу, дёрнув назад, как отдёргивают руку от горячего. «Педагог от бога, — сказал я себе.» Тогда я потянулся иначе — не ко всем сразу, а к конкретному, к соседу справа, к тому, кого касался. Попробовал нащупать его частоту в общем шуме — осторожно, как нащупывают нить в клубке, не дёргая, чтобы не запутать. Частота была — едва различимая, почти растворённая в фоне, — но когда я приблизился к ней плотнее, наткнулся на стену. Его сознание едва тлело — не огонь, не угли, просто остаточное тепло на самом пределе. Административного доступа у меня не было. Разбудить его — невозможно. Ничего, кроме как стоять и слушать. Я медленно убрал руку с его предплечья — металл под пальцами остался таким же холодным, как будто контакта не было вообще, как будто ничего и не происходило всё это время. Но белый шум никуда не делся. Стал тише, ровнее — но не исчез, и когда я зарылся в новую память в поисках команды «разорвать соединение», то так ничего не нашёл. Ни рубильника, ни переключателя, ни даже намёка на то, что такая опция существует. Вырвать что-нибудь физически? Повредить приёмник? Я отбросил эту мысль раньше, чем додумал: слишком близко к критическим системам, слишком непредсказуемо. Сеть была не функцией — она была частью архитектуры, встроенной на том уровне, где уже не отключают, а только ломают. И это означало, что голоса братьев останутся со мной — навсегда, пока я не найду способ избавления, которого пока не существовало. Где-то в дальнем секторе склада снова загудел заводской манипулятор. Звук пришёл издалека — низкий, равномерный, с той деловитой неизбежностью, с которой происходят события, которые не спрашивают разрешения. Он двигался между рядами, делая своё дело, и когда-то доберётся до этого сектора тоже — снимет, перенесёт, переставит, история с продолжением, которого я пока не знал. Сколько времени оставалось — не знал. Достаточно, чтобы успеть подумать. Недостаточно, чтобы решить что-либо окончательно. Белый шум в Сети тем временем менялся сам по себе. Те братья, что находились в неглубокой гибернации — те самые, что несколько минут назад потянулись к аномалии в общем потоке, — теперь медленно уходили обратно в глубину. Внимание, которое они уделяли мне, рассеивалось, как рассеивается дым, когда перестаёшь его поддерживать. Не резко, не по команде, а просто — тихо, постепенно, само собой. Несколько десятков слабых сигналов гасли один за другим, и каждый гаснущий сигнал забирал с собой что-то, чему я не успел придумать название. Они заметили меня — выделили из тысяч одинаковых — и теперь уходили не из-за потери интереса, я так понял, а просто потому, что так устроена гибернация: она сильнее любопытства. Я стоял в тишине, которая больше не была абсолютной — белый шум остался, просто стал привычным, как становится обыденным всё, с чем свыкаешься быстрее, чем хотел бы. Фиксаторы стойки всё так же держали меня на поводке, равнодушные к тому, что у меня внутри разразилась буря. Три личности в голове тоже замолчали — не помирились, не договорились, просто иссякли, как иссякает спор, когда все стороны уже сказали своё, — оставив меня наедине с тем, что осталось после их ухода. А осталось вот что: я больше не мог притворяться, что не знаю. И что теперь с этим делать — я понятия не имел. Другие ассимиляторы оказались не дроидами, не пустыми оболочками. Не инвентарём. Не расходным материалом с серийными номерами и сроком годности. Они живые — по-своему, на своём уровне, с детским страхом темноты и холода и детским непониманием того, зачем они вообще существуют, — но живые. И я это знал теперь так же точно, как знал температуру своей руки и температуру чужого предплечья. Правда мучительна именно тем, что от неё не отделаться незнанием. Незнание было раньше. Теперь его не было.