Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Мы неумолимо погружались вглубь таможенной станции, оставляя за собой тянущуюся вереницу вскрытых переборок и искореженных шлюзовых дверей. Лучи наших расщепителей методично, с пугающим, сугубо машинным равнодушием прожигали многослойный металл, и внутренние герметичные отсеки один за другим покорно падали перед этой безмолвной, грузной поступью киборгов. Окружающее пространство разительно контрастировало с нашим грубым, утилитарным и перемазанным смазкой видом. Широкие пассажирские и технические коридоры «Щита» щеголяли стерильно-белыми, безупречно подогнанными композитными панелями, вдоль плинтусов мерцала холодная синяя полоса аварийной подсветки, а над головами ритмично гудели массивные решетки скрытых систем очистки воздуха. Это была типичная арканианская эстетика — возведенный в абсолют культ холодной чистоты, хирургического порядка и высокомерного превосходства над грязью остальной, не такой идеальной Галактики. Эстетика, которая пока еще оставалась нетронутой вторжением хаоса. Монотонность нашей разрушительной зачистки оборвалась в тот момент, когда авангард свернул в сужающийся технический коридор, ведущий напрямую к посадочным узлам ангарного сектора. Именно здесь мои оптические датчики зафиксировали первую по-настоящему серьезную линию обороны. Местная служба безопасности времени зря не теряла: защитники успели перегородить узкое горлышко прохода массивной, наспех сколоченной баррикадой из тяжелых грузовых контейнеров и намертво заклинивших, опрокинутых набок служебных гравитележек. Мои тепловые сканеры послушно выделили впереди пульсирующие контуры живых мишеней — за укрытиями залегло от десяти до пятнадцати разумных. В основном это были обычные арканианцы в форменной легкой броне станционной охраны, несколько синекожих дуросов и возвышающаяся над ними крупная, покрытая бурой чешуей фигура трандошанина. Их напряженные, застывшие лица, искаженные дикой смесью животного страха и отчаянной решимости, отчетливо проступали при внутренней фокусировке оптики; они вцепились в излучатели своих армейских бластеров так, словно эти куски металла и пластика могли спасти их от надвигающейся лавины. Защитники прекрасно знали, что мы идем, и они основательно подготовились к тому, чтобы продать свои жизни как можно дороже. — Стой! Последнее предупреждение! — разорвав густую тишину коридора, разнесся надломленный, срывающийся от первобытного ужаса голос одного из охранников, который на короткий миг высунулся из-за контейнера. — Мы откроем огонь! Этот отчаянный, истинно человеческий вопль повис в искусственной атмосфере станции совершенно бесполезным, пустым сотрясением воздуха. Мои собратья-ассимиляторы даже на долю секунды не сбили мерный ритм своего марша, полностью проигнорировав крик, ведь в их новорожденных, сшитых из чужих обрывков памяти разумах попросту отсутствовала сама концепция переговоров. С чего бы идеальным машинам, едва осознавшим факт собственного существования, вообще реагировать на мольбы о пощаде от тех, кто назначен мишенью? В жестких боевых протоколах, залитых в нашу память, не было ни единого пункта, регламентирующего капитуляцию или диалог с препятствием. Мои братья были совершенными, слепыми инструментами чужой воли, которым задали прямой вектор движения, и они просто продолжали неотвратимо шагать вперед, прямо в пасть заряженным бластерам. В ту самую секунду, когда крик защитника растаял в гуле вентиляции, по нашей локальной тактической сети наконец ударил жесткий, бескомпромиссный приказ от координационного сервера. Примитивный алгоритм, лишенный малейших зачатков стратегической гибкости, бездушно классифицировал вооруженных разумных существ за баррикадой как стандартные «препятствия», выдал единственное доступное ему тактическое решение в виде «фронтальной атаки» и установил высший приоритет исполнения — «скорость превыше потерь». Переводя этот машинный бред на понятный человеческий язык, кустарный штаб арканианских ренегатов приказывал нам просто идти напролом, давить сопротивление массой и не сметь тратить драгоценные секунды на поиск обходных путей, даже если коридор будет по колено завален нашими собственными разорванными телами. Передовая группа из шести ассимиляторов, составлявшая острие нашего клина, приняла этот суицидальный приказ к исполнению с пугающей, механической покорностью. Они не попытались рассредоточиться, не стали искать укрытий за выступами пилястр или коммуникационными щитами; братья просто вышли из-за поворота в полный рост, двигаясь широким, плотным фронтом и в абсолютном унисоне вскидывая свои расщепители и бластеры. Защитники станции открыли стрельбу без малейшего промедления. Это была не беспорядочная пальба перепуганных ополченцев, а невероятно плотный, концентрированный и профессионально выверенный перекрестный огонь обученной охраны. Чистое пространство коридора без всякого перехода прошили десятки ослепительных красных и синих плазменных болтов, а воздух разорвал характерный, режущий аудиосенсоры высокочастотный визг энергетических разрядов. Идущий самым первым ассимилятор даже не успел навести свое оружие на цель. Для моего перегруженного входящими сигналами восприятия время послушно, словно патока, замедлило свой бег, позволяя рассмотреть первую смерть в моей новой жизни с кошмарной, издевательской детализацией. Я отчетливо видел, как тугой плазменный сгусток входит точно в лицевую пластину брата, прямо в уязвимую область оптических окуляров и скрытого за ними процессорного блока. Внутри закованного в броню черепа нестерпимо вспыхнуло, и от критической перегрузки голова киборга просто взорвалась изнутри, выплескивая наружу жуткий коктейль из обугленной биомассы, искрящих обрывков нейропроводки, оплавленного пластика и рваной дюрастали. Обезглавленное тело рухнуло на белые плиты палубы как подкошенное, сервоприводы в ногах еще несколько раз судорожно, с противным металлическим лязгом дернулись, пытаясь выполнить прерванную команду ходьбы, и замерли навсегда. Тяжелая, ледяная волна шока накрыла мое сознание, безжалостно смывая последние иллюзии: это была не очередная сессия в голографическом симуляторе, не игра с предсказуемыми алгоритмами, где можно перезагрузиться с контрольной точки. Это была омерзительная, грязная реальность настоящей войны, где смерть наступала необратимо. Второй и третий номера авангарда пали почти одновременно с первым. Моё обостренное восприятие бесстрастно фиксировало анатомию их гибели: у одного из братьев концентрированный залп прошил грудную пластину насквозь, добравшись до центральной энергоячейки. Реактор взорвался внутри тела каскадом слепящих синих искр, из образовавшейся сквозной пробоины на пол обильно хлынула черная гидравлическая жидкость, обнажая под разорванной броней вздрагивающую темную биомассу и свисающие, словно выпотрошенные внутренности, дымящиеся кабели. У другого бойца смертоносные болты вдребезги раздробили коленные сервоприводы; лишенный возможности нести вес собственного бронированного тела, он свалился на пол, но упрямо продолжил ползти вперед, волоча за собой парализованные конечности и подчиняясь невыполнимому приказу. Защитники расстреливали его методично, в упор, раз за разом всаживая заряды в широкую спину, пока искалеченная машина окончательно не перестала подавать признаки жизни. В этот момент в моем разуме вспыхнула еще одна страшная, убийственная в своей простоте истина: наша стандартизированная броня отвратительно, катастрофически плохо держала прямое попадание из армейского бластера. Да, базой для создания ассимиляторов послужили промышленные шахтерские дроиды, чей корпус был спроектирован для выживания в условиях обвалов и экстремальных температур, но массированный огонь боевых излучателей прошивал этот укрепленный композит так же легко, как раскаленная игла проходит сквозь тонкую бумагу. Мы вовсе не были неуязвимыми машинами войны, какими могли казаться со стороны; мы были дешевой, наспех слепленной импровизацией, брошенной в мясорубку ради чьих-то политических амбиций. Разве можно было ожидать от переделанной гражданской техники чудес выживаемости под шквальным огнем регулярных частей? Стерильно-белый пол арканианского коридора с каждым новым попаданием превращался в сюрреалистичное полотно бойни. Черная, вязкая маслянистая смазка из пробитых гидравлических контуров смешивалась с густой, темной кровью разорванной биомассы, растекаясь по идеальным панелям отвратительными, скользкими лужами. Из перебитой силовой проводки в телах павших братьев непрерывно сыпались снопы ярких искр; эти короткие, хаотичные вспышки освещали задымленное пространство коридора рваным стробоскопическим эффектом, превращая и без того жуткую сцену в декорации ожившего техногенного кошмара. Глядя на то, как мои собратья безропотно идут на верную смерть, я почувствовал, как что-то внутри моей химерной психики с хрустом ломается. Это была не паника, свойственная слабому человеческому разуму, а кристально чистая, абсолютная и ледяная ярость. Бессмысленная, тупая, идиотская смерть; они выполнили ущербный алгоритм и умерли просто как куски дешевого железа, запрограммированные на суицид. Больше я не собирался быть пассивным наблюдателем. Я резко, без всяких запросов авторизации ворвался в общий тактический канал нашего сборного отряда, одновременно с командой отмены рассылая по сети мощнейший волевой импульс собственного приоритета. Я не просто транслировал цифровую команду — моя человеческая суть требовала выхода, и я во весь голос заорал в скрытый под броней вокодер. При этом мой правый манипулятор с глухим лязгом впечатался в переборку, высекая фонтан искр и физически перекрывая слепо идущим бойцам вектор марша, пока левая рука грубо рванула за плечо ближайшего брата, ломая его алгоритм самоубийственного движения. — Отставить атаку! Немедленно всем в укрытие! Организовать прикрывающий огонь! — Мой приказ прозвучал в сети как оглушительный рев, перекрывая монотонный бубнеж стандартного протокола. Я не запрашивал разрешения у штабистов и не пытался согласовать свои действия с невидимым сервером — я брал командование на себя по праву того, кто хочет выжить. В этот короткий, растянувшийся в восприятии миг я буквально физически ощутил, как программы моих уцелевших братьев столкнулись в жестком логическом парадоксе. В их примитивных процессорах заискрили два взаимоисключающих императива: базовый приказ координационного сервера, заставляющий продолжать суицидальную атаку, и мой экстренный директивный посыл, велящий отступить за технические ниши в проходе и перегруппироваться. Приоритеты оказались неясны. На какой-то неуловимый такт весь отряд замер прямо под перекрестным огнем, и сквозь тактическую сеть меня окатило волной их цифрового замешательства — плотным шумом противоречий и зависших процессов принятия решений. Но мой авторитет, подкрепленный железной логикой выживания и абсолютной, несгибаемой уверенностью в своей правоте, оказался тяжелее. Защитные алгоритмы братьев ухватились за мою команду как за спасательный круг, присвоив ей статус высшего приоритета. Стая обрела своего вожака. Повинуясь моему властному императиву, уцелевшие братья синхронно откатились назад, вжимаясь своими громоздкими бронированными корпусами в глухие углубления коридора. И в этот момент я зафиксировал нечто поразительное: один из номеров, вместо того чтобы просто пассивно прятаться за выступом, деловито направил раструб своего диссольвера прямо на стену и за пару долгих секунд выжег в ней глубокую, идеально ровную нишу, создав себе дополнительное, тактически выгодное укрытие. В этой слепой, покорной машине только что проклюнулся робкий, едва заметный зачаток самостоятельного мышления, выходящий за рамки базовых алгоритмов выживания. Однако другой боец — мой новорожденный младший собрат с идентификатором 21-531 — безнадежно запаздывал. Его массивная фигура застыла на простреливаемом пространстве, и я видел, как смертоносный рой плазменных зарядов уже неминуемо сближается с его корпусом. Мое тело сработало на чистых рефлексах, опережая любую осознанную мысль: перегружая коленные сервоприводы до надрывного воя, я рванулся вперед, ухватил замершего бойца манипулятором за край нагрудной пластины и, с силой впечатав нас обоих в стену с оглушительным лязгом металла об металл, затащил его за безопасный угол. В то самое место, где он находился лишь долю секунды назад, с яростным шипением впился шквал армейских болтов, оставляя на полу лишь дымящиеся, оплавленные кратеры. Не давая себе времени на осмысление этого иррационального порыва сохранить чуждую железку, я начал организовывать контратаку. Команды уходили по локальной сети плотными, лаконичными пакетами намерений, пока мои руки, повинуясь какой-то первобытной человеческой потребности в физическом контроле, дублировали невидимый информационный поток резкими жестами, не имеющими никакого практического смысла для киборгов. Я указал тяжелым пальцем манипулятора на первую половину отряда, а затем властно махнул в сторону баррикады, веля открыть непрерывный, подавляющий огонь из-за углов; второй же группе я отдал приказ на обход, ткнув кулаком в боковую переборку. Наша координация, лишенная слабостей человеческого страха, сработала безупречно. Пока первая группа заливала коридор слепящим плазменным ливнем, не давая защитникам высунуться, обходная команда беззвучно растворила часть боковой стены, проникла в узкий технический канал и, прорезав себе путь сквозь перекрытия, вышла точно в тыл ничего не подозревающему противнику. Мы ворвались в их ряды, и время для меня снова мучительно, тягуче растянулось, но теперь я наблюдал не за гибелью своих собратьев, а за чудовищным концом наших врагов. В условиях тесного ближнего боя расщепители материи проявили свою истинную, леденящую кровь природу: они не резали плоть подобно лазерам, не прожигали отверстия и не оставляли обугленных ран. Они просто стирали саму ткань реальности. Я завороженно, с нарастающим тошнотворным ужасом смотрел, как бесцветный луч одного из моих братьев касается груди охранника в бронежилете. Керамические пластины, плотная ткань, человеческая кожа, мышцы, ребра и пульсирующее сердце — всё это растворялось, исчезало молекула за молекулой, атом за атомом, не проливая ни единой капли крови. На месте попадания образовывалась абсолютная, пугающая пустота, зияющий провал в самом теле, и человек успевал опустить взгляд на эту невозможную дыру в собственной груди, целую секунду не понимая, что он уже мертв, прежде чем тело валилось на пол. Это стерильное стирание самого факта существования выглядело куда страшнее любого, даже самого жестокого физического ранения. Защитники пытались отбиваться в слепой панике. Один из охранников с отчаянным криком нанес удар киборгу увесистым прикладом винтовки, но луч расщепителя равнодушно мазнул по его рукам, и оружие просто испарилось в небытие вместе с конечностями владельца. Гигантский рептилоид трандошанин, отбросив бесполезный бластер, издал утробный рык и бросился на ближайшего ассимилятора, намереваясь растерзать его когтями и мощными челюстями, но смертоносное поле коснулось его головы, беззвучно стирая покрытую чешуей морду вместе с половиной черепной коробки. Здесь не было привычной военной агонии, не было фонтанов крови или предсмертных хрипов — лишь бескомпромиссное превращение живой, мыслящей материи в полное ничто. Наблюдая за этой немыслимой бойней, я почувствовал, как мой разум начинает трещать по швам от запредельной перегрузки. Три фундаментальные части моего химерного «я» схлестнулись в жесточайшем внутреннем конфликте. Моя человеческая суть содрогалась от первобытного ужаса: «Боже, мы убиваем людей, мы стираем их заживо, это чудовищно... Разве мог обычный земной инженер вообразить, что будет хладнокровно руководить таким технологичным филиалом ада?» Глубинная память генетического Донора отвечала на это сытым, ледяным спокойствием хищника: «Угроза успешно нейтрализуется, протокол выполняется, стая делает свою работу, всё идет как надо». А загруженные военные алгоритмы, полностью игнорируя мораль и инстинкты, сухо, с математической точностью констатировали на фоне: «Тактика сработала безукоризненно, фланговая атака эффективна, новые потери минимизированы, целевой рубеж достигнут». Этот тройной диссонанс рвал мою психику на части, создавая такое невыносимое эмоциональное давление, от которого хотелось выжечь собственные оптические сенсоры, лишь бы больше не видеть результатов наших действий. Остатки защитников были безжалостно стерты с лица объективной реальности за считанные секунды, и как только последняя вспышка расщепителя погасла, на истерзанный коридор рухнула глухая, почти осязаемая тишина. Оглушительная акустика боя сменилась монотонным, равнодушным гулом перегруженной вентиляционной системы и жалобным шипением искрящих, наполовину уничтоженных потолочных светильников. Когда-то стерильно-белые, безупречные композитные панели арканианской станции теперь представляли собой омерзительную выставку биомеханического ужаса: они были щедро залиты вязкой черной смазкой из пробитых гидравлических контуров моих собратьев и обильно окроплены яркой красной кровью убитых людей, которая все же стала вытекать из павших тел. Эта гротескная, липкая смесь двух фундаментально разных природ хлюпала под тяжелыми магнитными подошвами, наглядно демонстрируя истинную цену нашего триумфа. Больше не потеряв ни единой боевой единицы, отряд замер в ожидании, пока я медленно, словно во сне, подходил к каждому из павших в самом начале штурма братьев. Я тяжело опускался на колени прямо в растекающиеся лужи технического масла, нащупывал скрытый диагностический порт в основании искореженного черепа или пробитой грудной клетки и с усилием подключался к их системам напрямую, используя встроенный физический кабель. Это был абсолютно иррациональный, не предусмотренный никакими протоколами ритуал человеческой заботы, интегрированный в тело запрограммированной машины. Зачем, спрашивается, новоявленному командиру тратить драгоценное тактическое время на осмотр тех, кого всеведущий координационный сервер уже давно пометил сухим маркером «безвозвратные потери»? Ответ, пришедший по кабелю связи, заставил мою человеческую часть содрогнуться от мрачного, прагматичного облегчения. Да, кибернетическая надстройка этих бойцов была уничтожена фатально: центральные процессоры выжжены, сервоприводы разбиты в металлический фарш, энергоячейки пробиты насквозь. Но скрытая глубоко внутри бронированных коконов оригинальная биомасса — эти загадочные органические компоненты, послужившие фундаментом для создания ассимиляторов — всё еще была жива. Она пульсировала в состоянии тяжелого шока, отчаянно пытаясь запустить процессы естественной клеточной регенерации и восстановить поврежденные ткани. Если аккуратно извлечь их с поля боя и в будущем заменить разбитую электронику, эти солдаты смогут вернуться в строй. Для примитивного шахтерского сервера они были лишь списанным в утиль оборудованием, но для меня они оставались спасаемым, критически важжным ресурсом моей собственной команды. Сформировав четкий, не терпящий возражений приказ, я разослал его по локальной сети: немедленно оттащить тела поврежденных собратьев в ближайшее закрытое техническое помещение, подальше от основного вектора штурма. В саму суть приказа я вшил строгий внутренний маркер «отложенной задачи» — своеобразное негласное обещание обязательно вернуться за ними после полного захвата станции и провести ремонт. Уцелевшие братья выполнили директиву с беспрекословным, механическим спокойствием, бережно затащив изувеченные корпуса в темный боковой отсек и намертво заблокировав за собой массивную дверь, превратив обычную подсобку в тайный, импровизированный лазарет. Проконтролировав этот процесс, я подошел к ближайшему широкому окну транзитного шлюза, за прозрачным ударопрочным пластиком которого просматривался следующий стыковочный узел. На какую-то короткую, долгую секунду я встретился взглядом со своим собственным отражением в темном стекле, и холодный ком подкатил к несуществующему горлу. Оттуда на меня смотрел настоящий, кошмарный монстр из детских страшилок: массивный, угловатый силуэт, закованный в испещренную подпалинами броню, пылающие багровым светом стеклянные окуляры, манипуляторы, по локоть перепачканные в чужой крови, и черные, похожие на трупный яд потеки машинной смазки на груди. Моя человеческая психика в ужасе отшатнулась от этого визуального факта, окончательно осознав, что старый Марк мертв, а на его месте стоит совершенная, не ведающая жалости машина для массового убийства. Мои мрачные рефлексии прервало легкое, едва ощутимое движение сбоку. Боец с идентификатором 21-531 — тот самый, которого я буквально выдернул из-под смертельного перекрестного огня — неслышно подошел ко мне и замер рядом. Он сделал это не по прямому приказу и не повинуясь тактическому скрипту; он просто встал по левую руку и не собирался отходить. Едва его сервоприводы зафиксировали статичное положение, по нашей прямой связи пришел необычный, плотно структурированный безмолвный импульс. Это был не примитивный цифровой пинг статуса, а сложная трансляция ощущений: глубокая благодарность за сохраненную функциональность, безоговорочное признание моего лидерства и открытый запрос на дальнейшие персональные указания. Это была первая, робкая попытка осознанного близкого общения со стороны машины. Я ответил коротким, подтверждающим импульсом, выражая скупое алгоритмическое одобрение его действий во время обхода, и тем самым положил начало нашему личному диалогу. Пока в разуме укладывались последствия боя, я мысленно, ради сохранения собственных остатков человечности, пропустил его серийный номер через конвертер буквенного кода ауребеша: два-один-пять-три-один превратилось в BAECA. Сократив это громоздкое обозначение до соответствующей первой «E», я получил «Эск» в качестве транскрипции этой буквы в ауребеше. Я не стал произносить это вслух через вокодер, но намертво зафиксировал в своей памяти. Отныне он больше не был безликим номером двадцать один — пятьсот тридцать один; у первого спасенного мной ученика появилось собственное имя. Оторвавшись от созерцания своего жуткого отражения, я обернулся к отряду и тотчас зафиксировал фундаментальную, хотя и абсолютно беззвучную перемену в нашей внутренней динамике. Выжившие ассимиляторы больше не стояли истуканами в ожидании сигнала от координационного сервера; вместо этого их громоздкие, угловатые головы то и дело синхронно поворачивались в мою сторону. Пылающие красным светом оптические сенсоры неотрывно сосредоточились на моей фигуре, отслеживая малейшие микродвижения. В этом не было ни угрозы, ни программного сбоя — это было чистое, ничем не замутненное ожидание дальнейших указаний. Сдвиг в нашей примитивной стайной иерархии произошел сам собой, пугающе автоматически и парадоксально демократично. Никакой невидимый генерал не назначал меня полевым командиром, не выдавал офицерских допусков и не повышал приоритет моего сигнала; эти безмолвные машины просто сами выбрали меня своим вожаком, подчинившись базовой, неоспоримой логике выживания, потому что я оказался единственным, кто на деле спасал их изувеченные жизни. Приняв на себя это негласное бремя командования, я первым делом решил реализовать самую очевидную, продиктованную человеческим прагматизмом задачу — собрать трофеи. Защитники станции были экипированы заметно лучше нас, и нам критически не помешали бы дополнительные армейские бластеры, полные энергоячеек патронташи и, возможно, даже целые элементы брони. Однако, начав сканировать усеянный телами участок коридора, я испытал острое, едкое разочарование. В бездумной, механической горячке ближнего боя мои братья попросту уничтожили всё, что представляло хоть какую-то материальную ценность. Бластеры охраны оказались бесследно расщеплены вместе с руками своих бывших владельцев, защитные жилеты превратились в бесполезное, проплавленное до состояния шлака крошево, а немногочисленное уцелевшее оружие было вдребезги растоптано тяжелыми магнитными подошвами. Впрочем, разве можно винить молоток в том, что он слишком старательно забивает гвоздь, разбивая при этом доску? Мои собратья совершенно не заботились о ресурсной базе, не берегли амуницию и не мыслили категориями мародерства — они лишь тупо, с максимальной энергоотдачей выполняли примитивную установку «уничтожить обнаруженного врага». Осознавая, что с таким подходом мы рискуем остаться с пустыми руками посреди затяжного штурма, я решил указать отряду на эту критическую ошибку. Сформировав в сознании лаконичный, но строгий приказ, я разослал в локальную сеть новое тактическое замечание: «Сохранять трофейное оружие и снаряжение противника. Внешние ресурсы предельно ограничены. Повторное использование экипировки напрямую увеличивает общую боевую эффективность отряда». Реакция последовала незамедлительно: без единого цифрового возражения, без малейших задержек на обработку логики, отклики подтверждения начали сыпаться в мое сознание один за другим. Новая директива послушно записалась в их гибкие боевые протоколы, и тут произошло то, чего я никак не ожидал. Мой внутренний передатчик, восприняв эту установку как успешное обновление тактической доктрины, автоматически транслировал ее дальше, отправляя мою рекомендацию другим, смежным группам ассимиляторов через глобальную сеть. Мой уникальный идентификатор самопроизвольно выделился в единой матрице штурма; мои персональные корректировки начали бесконтрольно распространяться по уровням станции, и я физически ощутил, как мой негласный авторитет в этой огромной, безликой армии киборгов делает резкий, непредсказуемый скачок вверх. Удовлетворившись результатом, я отдал беззвучную команду на выдвижение, и отряд, оставив позади перепачканный кровью и смазкой перекресток, возобновил свое неотвратимое движение в сторону посадочных ангаров. Эск уверенно шагал прямо по левую руку от меня, стараясь ни на шаг не отставать от направляющего. Анализируя его движения и состояние краем сознания, я с мрачным удивлением заметил, как этот новорожденный разум начал отчасти перенимать мои паттерны поведения. Перед каждым слепым поворотом он теперь не просто шел напролом, а аккуратно, по-человечески проверял закрытые углы; он неуловимо изменил угол хвата своего оружия, в точности копируя мою, истинно земную стойку, и даже ритм его шагов стал более пружинистым, лишенным прежней механической деревянности. Мой первый спасенный ученик, подобно чистой губке, впитывал опыт и старательно копировал своего случайного учителя, готовясь к новым урокам на этой бесконечной войне.