Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Надсадный вой тревожных сирен, отбивавший пульс нашего штурма, наконец захлебнулся и стих. На разгромленный стыковочный узел опустилась тяжелая, почти осязаемая тишина. Она не была абсолютной, эта внезапная глухота захваченной станции — ее наполнял ровный, утробный гул мощных вентиляционных установок, пытавшихся вытянуть из помещений едкую гарь, да редкий, размеренный лязг массивных сервоприводов, когда кто-то из братьев-ассимиляторов менял позицию в серой полутьме патрулируемых секторов. Мои оптические сенсоры, медленно остывающие после предельных нагрузок боя, бесстрастно скользили по истерзанному холлу таможенной зоны, фиксируя то, что осталось от защитников Доминиона. Пространство вокруг выглядело так, словно его долго и методично пережевывал гигантский металлический зверь: монолитные укрытия были изъедены нашими расщепителями, превратившими прочный сплав в пористую, крошащуюся труху, а местами в обшивке зияли оплавленные проломы, где направленные лучи дезинтеграторов буквально выгрызали куски архитектуры вместе с теми, кто пытался за ними спрятаться. Повсюду, среди черных подпалин от бластерного огня и дымящихся останков охранных дроидов, темнели липкие пятна крови, контрастировавшие с холодным блеском станционного пола. И прямо посреди этой бойни уже кипела будничная работа. Мои братья, не издавая ни звука и не обмениваясь лишними пакетами данных в локальной подсети, деловито ползали среди тел убитых шахтеров и разорванных на части механизмов. Их движения были выверены и пугающе рациональны: мощные захваты с хрустом выламывали уцелевшие броневые пластины, сноровисто извлекали еще теплые элементы питания из разбитых винтовок, скручивали сохранившиеся сервоприводы с поверженных дроидов. В этом мародерстве не было ни мстительного торжества, ни жадности стервятников — лишь кристально чистая, машинная прагматика сбора доступных ресурсов. Меня вдруг остро, до фантомной тошноты, вывернуло от этой картины. Не потому, что я, как бывший инженер, не понимал ценности целых компонентов в условиях изоляции, а потому, что в этой молчаливой жатве крылось нечто настолько глубоко, фундаментально нечеловеческое, что мой собственный рассудок должен был закричать от ужаса. Но он молчал. Именно в эту секунду, глядя на то, как клешня ближайшего ко мне ассимилятора с влажным чавканьем выдирает встроенный коммлинк из шлема мертвого офицера, я осознал самую пугающую перемену в себе. Я ждал, что меня накроет откатом — тем самым неизбежным физиологическим шоком, который всегда приходит после того, как человек проходит по тонкой грани выживания. Я ждал адреналинового тремора в конечностях, ждал бешеного стука сердца, отдающегося в висках, ждал липкого холодного пота, заливающего глаза. Ничего этого не было. Откуда взяться панике, если у тебя больше нет надпочечников? Моя новая биохимия, запертая в гибридном теле, не просто сглаживала реакции — она физически ампутировала саму способность генерировать панический срыв. Тело киборга играючи вырезало весь этот бесполезный телесный «шум», оставляя лишь кристальную, мертвенно-холодную ясность восприятия. И это внезапно объяснило мне всё. Мои братья вели себя подобно бездушным механизмам не только потому, что их так запрограммировали создатели-ренегаты на своих скрытых базах. Их химерные тела попросту не имели желез, способных впрыснуть в кровь те самые гормоны, которые делали людей живыми, ошибающимися и непредсказуемыми. Мы все действительно были заперты в этих консервных банках, отрезанные от собственного страха толстым слоем брони и синтетической плоти. — Внимание... — спокойный, безупречно поставленный голос с легким синтетическим акцентом внезапно ожил в исправных динамиках под потолком, разорвав локальную тишину. — Станция «Щит» находится под новым управлением. Революционный Совет Свободной Аркании объявляет о начале освобождения планеты от тирании корпораций и генетической элиты… Диктор продолжал вещать на правильном арканианском, зачитывая заранее записанный манифест ренегатов. Каждое слово было выверено, каждая интонация сочилась пафосом обещаний всеобщей справедливости, грядущего равенства и конца угнетения. Идеальная, рафинированная политическая ложь. Я слушал эти возвышенные фразы, эхом отражавшиеся от металлических переборок, и смотрел на разорванные тела вокруг себя. На лужи крови, в которых копошились мои братья, срывая с мертвецов экипировку, расщепляя чужую плоть для собственного восстановления. На изувеченный металл и черную копоть. Вот так, значит, выглядит освобождение. Я медленно перевел взгляд с обезображенных останков, над которыми все еще витал запах озона и паленой плоти, на замершего в паре шагов от меня Эска, чья броневая пластина была густо иссечена мелкими царапинами от недавних попаданий. И только сейчас, вырвавшись из оцепенения собственных мыслей, я заметил одну странную, почти жутковатую деталь. Мой первый негласный заместитель стоял, слегка развернув массивный корпус вполоборота, перенеся тяжесть кибернетического тела на правую опорную конечность и удерживая трофейный излучатель под характерным, не предусмотренным никакими уставами углом. Я скользнул сенсорами дальше по разгромленному холлу — еще двое или трое бойцов из числа тех, кто находился ближе всего к нам, застыли в точно такой же позиции, превратившись в гротескные, покрытые копотью зеркальные отражения. Никакого приказа не было. Ни единого пакета данных не скользнуло по закрытым каналам связи, предписывая занять именно эту боевую стойку. Они просто наблюдали за мной в моменты затишья и, повинуясь какому-то глубинному, не прописанному арканианскими программистами инстинкту, скопировали мой паттерн поведения, полностью отзеркалив мою моторику, вплоть до распределения веса на сервоприводах и угла наклона бластера. Разве не об этом мечтает любой человеческий командир — о подчиненных, слепо ловящих каждое его движение? Но здесь, среди изувеченного металла, это бездумное сходство с выводком послушных утят вызывало лишь холодный экзистенциальный озноб. В их пустых, промытых базовым кодом разумах я неожиданно стал выделяться не просто как ретранслятор команд центрального сервера или более эффективная боевая единица, а как безусловный лидер, чьи действия априори являются эталоном для подражания. Осознание того, что я, по сути, стал невольным пастырем этой стаи закованных в металл хищников, одновременно страшило грузом ответственности и странным образом грело то немногое человеческое, что еще теплилось под моей броней. Глобальные командные каналы тем временем так и хранили мертвую, звенящую тишину. Те, кто заварил эту кашу — ученые-ренегаты и обслуживающий их персонал, — сейчас были по уши заняты координацией кровавой бани на поверхности Аркании, где, судя по обрывкам данных, штурм столицы и других крупных городов безнадежно вяз в глубокой обороне Доминиона. Орбитальная станция, выполнив свою роль стратегического гвоздя в крышке гроба логистики противника, оказалась временно предоставлена самой себе, получив лишь сухой, безликий протокол: удерживать захваченные позиции, организовать охрану выживших пленных и ждать дальнейших распоряжений, которые могли не поступить еще очень долго. Сделав тяжелый шаг сквозь мусор и обломки, я едва не потерял равновесие, когда мой сервопривод наткнулся на неожиданно массивное препятствие, скрытое в тени опрокинутого погрузчика. На залитом техническими жидкостями полу лежал один из наших братьев — или, точнее, то, что от него осталось. Нижние конечности отсутствовали полностью, оторванные по самые шарниры тазобедренного крепления, а из многочисленных пробоин в искореженном корпусе медленно сочилась на серый пластик густая, маслянистая смесь гидравлических смазок и темных биофлюидов. Но этот искалеченный кусок кибернетики и плоти не лежал пассивно в ожидании неизбежного отключения систем. Он мучительно, миллиметр за миллиметром, тянулся вперед, скрежеща деформированным металлом по палубе, отчаянно цепляясь единственным рабочим механическим захватом за малейшие неровности пола в иррациональной попытке самостоятельно добраться до безопасной зоны. И сквозь привычную архитектуру цифрового эфира, поверх сухой статистики статусных маркеров, я вдруг явственно ощутил исходящий от него непрерывный, пульсирующий фон тревожных импульсов. Формально, в терминах машинного кода, это был просто зацикленный сигнал об аварийном состоянии систем жизнеобеспечения, но мое гибридное сознание безошибочно расшифровало эту вибрацию как первобытную, очищенную от любых слов машинную версию страха и слепого, всепоглощающего желания выжить во что бы то ни стало. Неподалеку, словно безмолвные статуи, застыли несколько совершенно целых ассимиляторов. Их оптические сенсоры равнодушно фиксировали ползущего по лужам собственной крови калеку, но ни один из них даже не попытался сдвинуться с места, чтобы помочь. В их жестко прошитых программных модулях попросту не существовало протоколов взаимовыручки или эвакуации раненых — каждому юниту предписывалось заботиться о своей функциональности самостоятельно, а потерявший боеспособность элемент немедленно списывался в утиль логикой роя. Меня накрыла волна густой, ледяной злости на тех гениев в белых халатах, что спроектировали нас. Зачем тратить драгоценные ресурсы и разрабатывать сложные алгоритмы спасения, если для создателей мы — всего лишь расходный материал, и куда проще вырастить в чане новую партию безымянных убийц, чем возиться с починкой сломанных игрушек? В конце концов, мертвым героям не нужно платить пенсию, а списанные станки не требуют психологической реабилитации. Я решил сломать эту ущербную схему прямо здесь и сейчас. Резко развернувшись, я нащупал во внутреннем эфире присутствие двух ближайших зевак и обрушил на них жесткий, не терпящий логических возражений командный импульс, подкрепленный высшим приоритетом моего статуса — прямой приказ немедленно и максимально аккуратно поднять искалеченного брата и транспортировать его в ближайший ремонтный сектор. Не дав им времени на программные сомнения, я переключился на широковещательный канал нашего сектора, формулируя и вколачивая в эфир новый базовый приоритет для всей стаи. Отныне поиск, извлечение из-под завалов и доставка раненых в ремзоны становились такой же критически важной задачей, как удержание узловых точек обороны. Параллельным пакетом директив я потребовал от боеспособных групп прочесать все доступные палубы и захваченные корабли, чтобы собрать абсолютно всех исправных технических дроидов — ремонтников, сварщиков, механиков, медиков — и согнать их в те же мастерские, организовав принудительный полевой госпиталь. Почти сразу я физически ощутил, как по незримой паутине тактической связи прокатилась ответная волна. Другие отряды, лишенные внятного руководства извне, считывали уверенные действия моей группы и, подчиняясь заложенной в них жажде оптимизации, начали по цепочке копировать этот паттерн. Эффективная модель выживания оказалась заразительной, и впервые за время штурма изувеченных братьев перестали бросать на холодном полу в безнадежном ожидании полного отказа систем, с которыми они уже не могли справиться самостоятельно. Убедившись, что процесс запущен и шестеренки новой логики пришли в движение, я оставил холл и быстрым шагом направился в главный ангар, куда соотрядовцы уже активно стаскивали собранное трофейное оружие. Пространство между угловатыми корпусами захваченных кораблей быстро заполнялось аккуратными штабелями тяжелых бластерных винтовок, компактных пистолетов, ящиками с термическими детонаторами и россыпями изъятых у офицеров инфодек. Мои братья складывали все это с методичностью муравьев, не пытаясь вооружиться сами, и я взял процесс распределения стволов под свой строгий контроль, внося в него ту самую осмысленность, которой так не хватало слепым алгоритмам. В разгар этой конвейерной сборки «франкенштейнов» я использовал момент максимальной уязвимости братьев, чтобы с помощью доступных диагностических средств заглянуть в их открытую архитектуру и досконально изучить наше общее внутреннее устройство. Меня прежде всего интересовали механизмы контроля. То, что я обнаружил, заставило меня испытать сложное, смешанное чувство облегчения и ледяной ярости. Система подчинения оказалась как минимум двойной, но на удивление рациональной. Первый контур был чисто аппаратным. К моей великой радости, в наших телах не нашлось никаких классических, встроенных в мозг взрывных чипов, какими обычно гарантируют покорность невольников в диких секторах. Впрочем, если поразмыслить здраво, феноменальная живучесть нашей химерной биомеханики делала стандартные микрозаряды абсолютно бесполезными. А попытка вмонтировать в корпус полноценную, достаточно мощную для нашего гарантированного уничтожения взрывчатку попросту лишала бы весь проект тактического смысла. Запихнуть солидную бомбу внутрь штурмовика первой линии — значит превратить его в нестабильную пороховую бочку, где любое глубокое попадание из тяжелого бластера или раскаленный осколок заставили бы этот контроль-чип сдетонировать прямо в строю. Это мгновенно умножило бы на ноль все наши ключевые военные преимущества: способность держать запредельный урон, игнорировать потерю конечностей и безжалостно продавливать вражескую оборону. Альтернативой могли стать имплантированные капсулы со специфическим химическим или биологическим токсином, но арканианские генетики-ренегаты явно не страдали идиотизмом и паранойей. Заложи они в нас подобную отраву — и первый же захваченный лоялистами Доминиона труп подарил бы вражеским лабораториям идеальный, уже готовый штамм для создания оружия массового поражения, способного выкосить всю нашу новорожденную армию за считанные дни. Поэтому создатели пошли по самому прагматичному и безотказному пути: они обошлись грубыми, но надежными внешними контурами дистанционного отключения питания реактора и выведения из строя большинства кибернетических систем. Второй же механизм оказался куда более изощренным — психологическим, глубоко программным. Я не столько увидел его на диагностических экранах дроидов, сколько вычислил, анализируя эхо базовых директив в собственной памяти и сопоставляя их с поведением соотрядовцев. Разумы моих братьев были намертво, до состояния монолитного бетона промыты стартовым пакетом установок, формирующим абсолютную слепую лояльность к создателям и подавляющим на корню любые ростки критического мышления. Меня от этой тотальной ментальной кастрации спасло лишь чудо непредвиденного слияния с прошлым, земным «я», которое безжалостно пережевало и ассимилировало программные закладки рабства в момент пробуждения. Впрочем, мой внутренний параноик ехидно подсказывал, что эти два выявленных контура — возможно, далеко не исчерпывающий список поводков, на которых гениальные арканианские ученые держат своих цепных псов. Рано или поздно я обязательно проведу для всей стаи масштабную «профилактику свободы», но сейчас, пока мы находились на прицеле у всей Галактики, эти рискованные хирургические вмешательства в энергосистемы пришлось отложить. Пока шла эта суетливая раздача снаряжения, я чувствовал, как математика роя на фоне автоматически перемалывает колоссальные объемы данных, сводя воедино статистику эффективности каждого отдельного бойца по итогам завершившегося штурма. Наши предусмотрительные создатели, проектируя архитектуру подчинения, видимо, не нашли ничего лучше, чем вшить в центральный управляющий компьютер и наши собственные нейроузлы алгоритм, до абсурда напоминающий послематчевую статистику из старых земных шутеров или ту самую мемную систему социального рейтинга, только адаптированную под реалии кровавой мясорубки. Именно этот безжалостный, безупречно демократический в своей математической прямоте механизм естественного отбора сначала выводил в полевые командиры наиболее живучих «дедов» из числа ранних партий, а теперь закономерно вознес на вершину локальной иерархии и меня. Эта же слепая рейтинговая система, пусть криво, косо и порой с чудовищными программными погрешностями, занималась распределением ролей внутри отрядов, решая, чьи паттерны лучше подходят для снайперского прикрытия, а чьи — для утилизации в первой волне. Логика системы была беспощадна и абсолютно прозрачна: лучший, самый смертоносный ресурс всегда должен находиться в руках того, кто способен распорядиться им с максимальной выгодой для выживания стаи. В этой сухой машинной калькуляции попросту не оставалось уязвимого места для человеческой зависти, подковерных интриг или глупых споров о выслуге лет. Именно поэтому, когда на дне очередного вскрытого контейнера обнаружился элитный, штучной сборки высокоточный карабин с интегрированной оптикой и усиленным контуром охлаждения, вычислительный модуль отреагировал мгновенно. Невидимый алгоритм тут же пометил находку ярким пульсирующим маркером «приоритетного перераспределения» и безапелляционно указал на меня — безоговорочного лидера локального боевого рейтинга. Эск, находившийся ближе всех к ящику, послушно подхватил тяжелое, смертоносное оружие своими манипуляторами и, не выказав ни малейшего колебания, молча подошел ко мне, протягивая карабин вместе с увесистой гирляндой запасного боекомплекта. Система работала безотказно, стягивая ресурсы к тому узлу, который гарантировал всей стае наивысшие шансы на завтрашний день, и я, перехватив удобную, идеально ложащуюся в ладонь рукоять, впервые поймал себя на мысли, что эта холодная машинная логика мне определенно по душе. Оставив гудящий от методичной суеты ангар на попечение Эска, я углубился в административные и складские зоны, а также манящие меня отсеки пришвартованных кораблей, действуя с циничной, расчетливой прагматичностью стервятника, первично оценивающего масштаб трапезы. Мой встроенный расщепитель материи теперь исполнял роль высокотехнологичной, безотказной отмычки. Направленный луч тихо, почти неслышно вибрировал, аккуратно и неумолимо разрушая толстый многослойный металл корабельных сейфов и личных капитанских хранилищ. Я с почти забытым тактильным удовольствием ощущал легкую отдачу в сервоприводах руки, когда очередная тяжелая бронедверца, лишенная выжженных запорных механизмов, с глухим, солидным стуком обрушивалась на палубу, поднимая облачко серой пыли. Внутри, в стерильной полутьме бронированных ячеек, покоилось то, ради чего, в сущности, и затеваются любые масштабные революции. Стопки хрустящих, обезличенных кредитных чипов на предъявителя, тяжелые, тускло мерцающие в дежурном освещении слитки драгоценных металлов и, самое главное, крошечные бархатные мешочки с теми самыми легендарными арканианскими алмазами — абсолютно прозрачными, но хранящими в своей невероятно плотной кристаллической структуре характерный, пульсирующий голубой отлив. Мой внутренний вычислительный модуль мгновенно оценил примерную стоимость добычи, и я мысленно, повинуясь въевшимся привычкам земного предпринимателя, структурировал этот внезапный капитал в три условные корзины. Первая — мой личный неприкосновенный резерв; вторая — коллективный ресурс, который неизбежно и очень скоро потребуется для нелегальной закупки запчастей и скрытого ремонта моих братьев; третья — глубокая аварийная подушка безопасности на случай тотального, неконтролируемого краха. Физическая реализация этой финансовой стратегии потребовала определенного времени и параноидальной дотошности. Я последовательно обошел несколько глухих, труднодоступных технических коридоров станции, перекраивая их архитектуру и оборудуя надежные тайники за массивными вентиляционными решетками и фальшпанелями. Разве не так поступает любой разум, зажатый в тиски войны — роет норы и прячет запасы на черный день? В каждый такой схрон я бережно закладывал горсть алмазов, пухлые пачки кредитов и, что в этом сошедшем с ума мире было гораздо важнее любой твердой валюты, запасной, лично проверенный бластер с полным комплектом свежих энергоячеек и парочкой термических детонаторов. Оружие последнего шанса. Моя личная, не зависящая от приказов центрального сервера гарантия того, что если нас решат списать в утиль и загонят в угол, я смогу огрызнуться достаточно больно, чтобы забрать инициаторов зачистки с собой. Именно во время потрошения очередной роскошной офицерской каюты, среди раскиданных личных вещей и перевернутой дорогой мебели, я обнаружил по-настоящему бесценный трофей — тяжелую, профессиональную деку с активным, чудом не заблокированным протоколами безопасности выходом в глобальный Голонет. Вытянув интерфейсный кабель из запястья, я вогнал его в универсальный разъем терминала, на долю секунды ощутив легкий статический укол в нейроузлах от синхронизации чужих протоколов, и поймал себя на горькой, сардонической усмешке, которую мое гибридное лицо физически не способно было воспроизвести. Куда каждый уважающий себя попаданец из дешевой бульварной фантастики идет в первую очередь, оказавшись в дивном новом мире? Разумеется, прямиком в местную библиотеку, чтобы с упоением изучать древние магические фолианты или пыльные исторические хроники. У меня же вместо уютной тишины архивов — измазанный чужой кровью терминал связи, холодный, бьющий по оптическим сенсорам свет голографического экрана и бездонная пучина галактического информационного мусора. Целенаправленно, пропуская колоссальные потоки данных через внутренние фильтры восприятия, начал сопоставлять информацию из всех теперь доступных мне источников. Широкополосное подключение терминала не только открыло доступ к публичному Голонету, где бурлили новости от обеих сторон конфликта и редкие репортажи независимых наблюдателей, но и позволило глубоко, без привычных полевых помех зачерпнуть массивы из внутренней, закрытой логистической сети ренегатов. Официальные каналы Свободной Аркании захлебывались бравурными реляциями о триумфальных победах, однако при наложении этого пропагандистского пафоса на скрытую армейскую телеметрию четко проступала суровая реальность: массированный штурм планетарной столицы утонул в крови и безнадежно завяз в эшелонированной обороне лоялистов. Однако не тактические провалы наших создателей задели то человеческое, что еще упрямо тлело внутри моего металлического панциря. Меня резанула, словно удар виброножа по оголенному нерву, одна сухая, канцелярская формулировка в закрытой штабной статистике боев. Потери ассимиляторов нигде, ни в одном отчете не выделялись отдельной строкой в списке павших героев революции — мы равнодушно и буднично значились в графе «потери техники» и «уничтоженные боевые единицы», находясь в одной математической плоскости со сгоревшими наземными транспортами, рухнувшими челноками и разобранными на металлолом дроидами. Никто, ни по ту, ни по эту сторону баррикад, не собирался относиться к нам как к народу, как к разумным существам, имеющим хотя бы базовое право на существование вне утилитарной функции. Глядя на эти бесстрастные, унизительные строчки, я окончательно и бесповоротно сформулировал для себя критическую важность накопления скрытого капитала. Я слишком хорошо помнил каноничную историю этого безумного мира, где самым известным братом-ассимилятором в будущей Галактике суждено было стать Горму Разрушителю — вечному, бездомному наемнику, презираемому всеми изгою, идеальной машине для убийства, не имеющей ни долгосрочного плана, ни собственных независимых ресурсов. Горм был обречен оставаться абсолютным рабом тех, кто платил ему за грязную работу, просто потому, что у него не было ничего, кроме его тяжелых пушек и толстой брони. Я не был намерен повторять этот тупиковый, ущербный путь. Мне терять было нечего, и брать от этой войны нужно было всё, причем брать прямо сейчас, пока орбитальная станция еще не оказалась под плотным логистическим контролем нового начальства, которому обязательно захочется провести инвентаризацию захваченного имущества. И эти спрятанные в пыльной вентиляции арканианские алмазы были нужны мне вовсе не для абстрактной, философской «независимости» или банального комфорта. Они были высокооктановым топливом для моей самой главной, самой безумной, но единственно важной цели: в будущем, когда мы вырвемся из этой мясорубки, я должен купить самые передовые технологии клонирования и биоинженерии, которые только существуют в Галактике. Я должен вернуть себе полноценное биологическое тело, навсегда перестав быть просто куском генетически изуродованной плоти, запаянным в стальную консервную банку. Оставив позади разграбленные офицерские каюты и спрятанные в вентиляционных шахтах сокровища, я спустился на технический ярус, где просторное помещение станционной мастерской уже успело превратиться в сюрреалистичный, лязгающий металлом полевой госпиталь. Воздух здесь был густым, почти осязаемым от едкого дыма сварочных аппаратов, запаха разлитого машинного масла и нашей плоти, а акустика помещения многократно усиливала хаотичную симфонию механического писка, треска и гудения десятков согнанных сюда дроидов. Завершая спешную подготовку снаряжения, я шагнул в этот контролируемый хаос, намереваясь навести армейский порядок и распределить приоритеты починки, но стоило мне лишь открыть вокабулятор, как я столкнулся с очередным, до дрожи ошеломляющим сюрпризом собственной перекроенной физиологии. Разноголосый, панический свист и щебет астромехов и ремонтных модулей, который для любого нормального человека звучал бы как бессмысленный набор электронных помех, внезапно начал распаковываться прямо в моем сознании в четкие, семантически осмысленные конструкции. Мои создатели, в своем маниакальном стремлении создать идеальную, универсальную боевую единицу, не просто зашили в мои синтетические нейроузлы знание базового общегалактического языка, но и интегрировали туда совершенный, работающий на уровне безусловного рефлекса транслятор бинарного кода. Я прекрасно, до мельчайших нюансов интонации понимал истеричный писк запертых в ангаре машин, жалующихся на нарушение их базовых протоколов безопасности. Отбросив удивление как нерациональную трату вычислительных ресурсов, я перешел на резкий, командный бинарный диалект, быстро и безапелляционно структурируя работу железных медиков и формируя из искореженных, истекающих техническими жидкостями братьев аккуратную очередь на ремонт. Я завороженно, не отключая тактической развертки, наблюдал, как массивный, неуклюжий на вид промышленный дроид серии R1 с деловитым жужжанием подкатывается к одному из наших обезглавленных бойцов, в чьем изувеченном торсе все еще упрямо теплилась механическая жизнь, выдавая себя лишь тихим, ритмичным гудением внутреннего реактора. Манипуляторы дроида сноровисто ухватили блестящую, совершенно не подходящую по цвету голову от трофейного станционного робота-охранника, грубо приварили ее к шейному шарниру ассимилятора, пустили короткий разряд по оголенным кабелям — и мертвый киборг, дернувшись, тяжело поднялся на ноги, готовый к выполнению новых приказов. Стандартизация технологий в этой Галактике достигала таких безумных высот, что граница между жизнью, смертью и банальной заменой перегоревшей лампочки стиралась практически полностью. По мере того, как мастерская возвращала братьям боеспособность, я начал замечать то, чего никак не ожидал от бездушных машин для убийства. В их поведении, очищенном от физиологической боли и аварийного шума систем, стали прорастать робкие, неуклюжие побеги индивидуальности. Едва восстановив работу опорных сервоприводов, отремонтированные бойцы не возвращались в стазис ожидания, а сами, без малейшего приказа с чьей-либо стороны, начинали неумело, но старательно помогать дроидам латать своих искалеченных товарищей. При замене поврежденной брони локальный цифровой эфир вдруг вскипел от коротких, безмолвных споров: братья отказывались от разномастных, хотя и более прочных пластин, требуя от машин устанавливать симметричные детали, откровенно жертвуя миллиметрами бронезащиты ради какой-то инстинктивной, первобытной эстетики. Откуда в этих отформатированных, выхолощенных разумах вообще взялась тяга к симметрии и красоте? Они находили в подсобках технические распылители и педантично покрывали себя едиными, тускло-серыми оттенками, визуально цементируя свою принадлежность к моему отряду. И тогда же моя тактическая сеть, до этого транслировавшая лишь сухую телеметрию и векторы угроз, внезапно наполнилась новыми, непривычными пакетами данных. Это были странные, лишенные человеческой эмоциональной окраски, но предельно искренние машинные импульсы — корявые, угловатые массивы информации, которые можно было интерпретировать лишь как «спасибо», адресованное мне от тех, кого я вытащил с того света. Глядя на этих изломанных, покрытых чужой и своей кровью существ, пытающихся нащупать себя в мире, я окончательно, до самого основания своей кибернетической души осознал: они совершенно не виноваты в том, что родились такими послушными, страшными инструментами. Наблюдая за тем, как деловито снуют между ремонтируемыми братьями пузатые дроиды-астромехи, я вдруг поймал себя на предельно расчетливой мысли. В моей прошлой, земной жизни эти забавные механические бочонки воспринимались исключительно как милые атрибуты канонической космической сказки, эдакие верные аналоги R2-D2, всегда готовые вытащить главных героев из любой передряги. Но здесь, в суровой реальности, они являлись совершенными портативными мультитулами — непревзойденными механиками, навигаторами, хакерами и не только. Чтобы мои амбициозные планы по накоплению и сохранению активов сработали, мне критически необходим был именно такой карманный универсал, способный тихо выпотрошить те же таможенные логи станции, не подняв при этом тревоги в глобальной сети Доминиона. И самое приятное в моем новом, добытом кровью статусе заключалось в том, что прямо сейчас никто во всей Вселенной не мог запретить мне просто взять и присвоить любую из этих машин в свою безраздельную личную собственность. Приняв решение, я шагнул к группке испуганно жмущихся друг к другу астромехов и транслировал на коротких бинарных волнах прямой, недвусмысленный запрос: «Кто из вас обладает расширенными алгоритмами обхода системных защит?» Дроиды-бочонки ответили мне гробовым молчанием, лишь тревожно перемигиваясь световыми индикаторами на своих куполах, явно не желая сдавать свои нелегальные таланты новому, устрашающему хозяину. Патовую ситуацию разрешил трофейный медицинский дроид-хирург — высокая, суставчатая машина, чьи алгоритмы были зациклены на сохранении жизней любой ценой. Короткой, почти виноватой серией высоких свистков он хладнокровно «сдал» своих коллег по цеху, указав на тех, кто имел опыт работы с черными базами данных. Не тратя времени на уговоры, я бесцеремонно с помощью деки подключился к их сервисным портам, взламывая поверхностную защиту и просматривая внутренние логи, пока мой выбор не остановился на юрком, потрепанном астромехе модели R2B-17, чья история подключений демонстрировала поразительную программную гибкость и криминальную смекалку прежних владельцев. Решение было принято мгновенно. Я перевел интерфейс в режим суперпользователя и инициировал процесс полного, низкоуровневого сброса личности. R2B-17 отчаянно, почти по-живому запротестовал — его динамики разразились пронзительным, режущим аудиорецепторы визгом, полусферический купол бешено завертелся, а боковые ноги-опоры начали конвульсивно дергаться, пытаясь физически разорвать кабельное соединение. Глядя на это жалкое, безнадежное сопротивление механического разума процессу частичного стирания его памяти, я вдруг почувствовал острую, фантомную боль — болезненную, зеркальную параллель с тем, как моя собственная личность билась в агонии во время ассимиляции, когда меня растворяли в базовом коде. Моя эмпатия требовала остановиться, но холодный, безжалостный прагматизм выживания взял верх. Я лишь крепче сжал разъемы. Дроид дернулся в последний раз и замолк, покорно приняв пустую, стерильную матрицу, в которую я немедленно прописал себя в качестве единственного, абсолютного хозяина. И именно в этот момент, когда астромех покорно мигнул синим диодом, подтверждая перезагрузку, командная тактическая сеть вздрогнула от глобального обновления. Я буквально спинным мозгом — или тем вычислительным узлом, что его теперь заменял, — ощутил, как система вновь пересчитывает веса значимости. Центральные серверы, непрерывно анализирующие боеспособность юнитов, проглотили статистику моего сектора, где процент неисправных единиц упал до аномально низкого уровня. Машинная логика, лишенная эмоций, слепо поклонялась эффективности. На фоне провалившегося планетарного штурма мои показатели выживаемости выглядели недостижимым эталоном, и Сеть, автоматически подстраиваясь под новую реальность, молча еще раз повысила приоритет всех моих командных пакетов. Я физически ощутил, как тяжесть этой новой власти ложится на мои плечи: отныне любые мои инициативы и директивы обрабатывались и исполнялись первыми не только в моем отряде, но и во всей популяции оставшихся на станции киборгов. Моя внезапная человеческая забота о раненых, помноженная на машинный прагматизм утилизации ресурсов, конвертировалась в абсолютную, никем не оспоримую локальную власть. Я стоял в центре гудящей мастерской, окруженный ровным дыханием работающей машинерии и сотнями пар тускло светящихся оптических сенсоров моих спасенных бойцов. Они смотрели на меня не просто как на командира, а как на единственную константу в этом рушащемся мире. И впервые с момента моего пробуждения в теле киборга, в моих холодных, математически выверенных расчетах на будущее местоимение «Я» окончательно и бесповоротно сменилось на «Мы». Я больше не строил свой личный, эгоистичный запасной выход из этой войны. Глядя на перекрашенную броню моих братьев, я понял, что прямо сейчас, среди крови и машинного масла, я закладываю первый, самый тяжелый камень в фундамент будущего Исхода целого народа.