Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Когда основная волна лихорадочных ремонтов в импровизированной мастерской пошла на спад, а едкий запах жженой изоляции и разрезаемого металла немного рассеялся, я понял, что настало время для следующего, скрытого этапа моего плана. Мой новый статус вожака и командира, тяжело легший на плечи вместе с ответственностью за выживших ассимиляторов, давал мне непререкаемую власть, но она оставалась абсолютно прозрачной для головных серверов ренегатов. Наша тактическая сеть, пульсирующая в сознании постоянным фоновым гулом чужих телеметрических данных, была превосходным инструментом для штурма, однако совершенно не годилась для того эгоистичного мародерства, которое я собирался провернуть. Разве я мог позволить бездушным чужим алгоритмам контролировать закладку моего собственного, выстраданного будущего? Разумеется, нет. Мне требовалась слепая зона, плотная цифровая тень, в которой наблюдатели не смогли бы отследить мои действия, поэтому я начал методично рассредоточивать отряд, прикрываясь благовидными предлогами рутинного обеспечения безопасности. Подозвав к себе Эска, я с мимолетной иронией оценил его обновленную, гротескно асимметричную фигуру: к оплавленному обрубку левого манипулятора ремонтники наспех припаяли чужеродную, угловатую кисть от какого-то технического дроида. Не тратя времени на акустические команды, я прямо в сознании сформировал многоуровневую организационную матрицу, детально расписав, кого из помятых бойцов следует отправить на глубокую подзарядку к уцелевшим энергоблокам, а кого — раскидать по дальним секциям доков для патрулирования и усиления постов, жестко регламентировав время каждого действия. Весь этот сводный мастер-список, подкрепленный полномочиями номинального лидера, ушел информационным пакетом 531-у для общего контроля, и в ту же самую миллисекунду каждый упомянутый в реестре брат автоматически получил свою персональную, вычлененную из плана директиву. Машинная покорность, с которой мой первый заместитель принял бремя власти, не сопровождалась ни единым всплеском сомнений: для него этот цифровой приказ выглядел как безупречно логичное закрепление на захваченной территории. Я физически ощущал через пульсацию локальной сети, как плотное скопление ассимиляторов начинает послушно расползаться в стороны, истончаясь и оставляя меня в относительном информационном вакууме. Теперь за мной следили только тусклые, недавно перезагруженные оптические сенсоры R2B-17 — потрепанного астродроида, чья память была безжалостно вычищена мной до состояния гладкого листа и перепрограммирована исключительно под задачи агрессивного взлома. Он катился следом с тихим поскрипыванием приводов, окончательно превратившись в мою личную, слепую и абсолютно глухую к вопросам морали электронную отмычку. Идеальный инструмент для грязной работы. Прежде чем спускаться на нижние уровни к запертым в изоляторах людям, мне требовалось досконально понять правила игры в этом чужом бюрократическом лабиринте, потому что грубая сила встроенного расщепителя могла легко испарить сейф, но не могла переписать электронные реестры собственности. В дальнем углу разгромленной административной зоны, среди перевернутых столов и россыпей раздавленных инфопланшетов, я обнаружил то, что искал — станционного дроида-управленца, забившуюся в техническую нишу угловатую конструкцию, которая своим несуразным, лишенным всякой человеческой грации видом неуловимо напоминала Железного Дровосека из полузабытых земных сказок. Вытянув интерфейсный кабель из скрытого паза на своем предплечье, я с глухим щелчком вогнал его в порт замершей машины, холодным усилием воли подавляя ее слабую попытку запустить протокол отторжения несанкционированного подключения. Я подчинил и вскрыл разум дроида. Мой нейроинтерфейс мгновенно преобразовал хаотичный, панический свист двоичного языка в упорядоченные, кристально ясные блоки данных, хлынувшие прямо в мою память. Недавний опыт работы с трофейной декой, подключенной к Голонету, оказался поистине бесценным уроком взаимодействия с местной электроникой: он наконец-то позволил мне в полной мере задействовать выработанные хищные инстинкты Донора и заложенные умения Программы, напрямую связанные с моей новой химерной кибернетической природой. Я не стал сразу бросаться на поиски специфических вещей, прагматично начав с базового, фундаментального подчинения. Действуя по уже отработанной на R2B-17 схеме, я грубо взломал корневые директории станционного администратора и переписал первичные протоколы лояльности, навсегда впечатав свой идентификатор в качестве его единственного, абсолютного хозяина. Слабое программное сопротивление подавленной машины мгновенно угасло, сменившись безоговорочной цифровой покорностью. Раб принял нового господина. Лишь обеспечив себе беспрепятственный, ничем не ограниченный доступ, я начал жадно впитывать базовую информацию о структуре управления Доминиона, параллельно сверяя этот сухой административный поток с данными, которые мой процессор в реальном времени выкачивал из Голонета через второе интерфейсное подключение к трофейной деке. Это было похоже на сборку колоссальной, многомерной мозаики: локальные регламенты станции накладывались на глобальные законы сектора, а скрытые должностные инструкции безупречно дополнялись открытыми юридическими справочниками. И только в полной мере уяснив для себя целостную, общую картину того, как функционирует эта неповоротливая бюрократическая машина Аркании и Республики, я сформировал жесткие, прицельные запросы к ядру памяти дроида, безжалостно потроша заложенные в него алгоритмы ради интересующих меня сведений. Слой за слоем я выуживал детали о том, какие именно пакеты биометрических данных требуются для легализации новых компаний, через какие системные узлы проходит перерегистрация транзитных грузов, и, самое главное, какова строгая иерархия допусков среди станционного персонала. Дроид, напрочь лишенный даже гипотетической возможности сопротивляться моему прямому доступу, покорно выгрузил полный перечень должностей с уровнями авторизации, позволяющими проводить масштабные регистрационные и финансовые операции, выстраивая в моем сознании четкую, математически выверенную схему предстоящего подлога. Выдернув кабели и оставив обмякшего, опустошенного администратора в его укрытии, я развернулся к выходу, теперь уже точно зная, кого именно мне предстоит искать среди сотен пленников, согнанных на нижние ярусы станции. Охота началась. Через пульсирующую тактическую сеть я без труда вычленил общие координаты временных изоляторов-накопителей, куда ассимиляторы согнали захваченный рядовой персонал станции. Точные списки уже отфильтрованного высшего командования наверняка лежали в закрытых базах ренегатов, но допросы пленных никак не входили в задачи моего отряда, оказавшегося на этой заставе исключительно из-за ошибки логистики. Напрямую запрашивать эти данные у братьев или центрального сервера означало оставить яркий цифровой след и привлечь к себе совершенно ненужное внимание, поэтому я прагматично решил добыть нужные сведения по старинке — из личных расспросов самих узников. Погружение в техническое подбрюшье центрального комплекса сопровождалось заметным изменением микроклимата, который мои встроенные термодатчики моментально зафиксировали как падение температуры на два градуса и резкое повышение уровня влажности. Сами изоляторы представляли собой тупиковые складские секции, насквозь провонявшие кислым запахом туалета, человеческого пота, застарелого страха и перегруженных фильтров рециркуляции воздуха. Выдернув из сбившейся в угол дрожащей толпы первого попавшегося клерка, чья форменная куртка была безнадежно испачкана технической смазкой, я просто приподнял его над полом, позволив гравитации и жесткой, неумолимой хватке моего стального манипулятора сделать всю работу по подавлению чужой воли. Мой вокодер, намеренно не откалиброванный на мягкие тональности, выплюнул короткий вопрос о местонахождении изолированного офицерского состава с таким лязгающим металлическим скрежетом, что человек захлипал, мгновенно выкладывая все нужные номера уровней и коды секторов. Физическое насилие оказалось излишним — мой внешний вид, покрытый слоем копоти, чужой кровью и пузырящейся от плазменных ожогов краской, говорил сам за себя красноречивее любых пыток. Я разжал пальцы. Станционный изолятор предварительного содержания, куда сгоняли пойманную верхушку «Щита», разительно отличался от грязных складских тупиков. Оставив позади замасленные, сугубо утилитарные лабиринты нижних ярусов, я снова окунулся в классическую арканианскую эстетику, чья архитектура всегда представляла собой пугающий, выверенный до миллиметра симбиоз хирургического отделения и бездушного корпоративного офиса. Здесь царил безжалостно яркий свет, заливающий белоснежные композитные панели стен и отражающийся от массивных стальных переборок камер, за которыми в неестественной, натянутой до звона в аудиорецепторах тишине сидели те, кто еще несколько часов назад считал себя полноправными хозяевами орбиты. Я знал, почему здесь так тихо, и это знание мрачным, липким осадком лежало на моем человеческом сознании, пока процессор сухо анализировал обстановку. Выйдя к охраняемому периметру изолятора и мимоходом заглянув в открытые створки соседних допросных помещений, я сразу зафиксировал оптическими сенсорами жуткую картину: светлый пол был густо залит медленно подсыхающими лужами бурой крови вперемешку с ошметками растерзанной плоти. Наметанный взгляд моментально вычленил в этой бойне откровенную нестыковку: здесь напрочь отсутствовал хаос ожесточенной перестрелки. На стенах не было веера черных подпалин от бластерного огня, а мебель не зияла широкими, уродливыми проломами. Диссольверы здесь явно применялись, но их лучи работали пугающе аккуратно, в спокойном, почти ювелирном режиме, оставляя лишь точечные, едва заметные и строго локализованные следы разъеденного покрытия точно под эпицентрами кровавых луж. Людей здесь не убивали в пылу сражения — их сначала методично калечили голыми металлическими манипуляторами, а затем прицельно утилизировали ставшие бесполезными трупы дезинтеграторами. Вернее, испаряли их лишь частично. Мой циничный разум, уже успевший свыкнуться с холодной прагматичностью ассимиляторов, моментально выстроил куда более страшную логическую цепочку: кровавую грязь не зачистили до конца совершенно намеренно. Машинные алгоритмы других командиров сознательно оставили эти жуткие, красноречивые останки первых упрямцев нетронутыми, превратив помещение в идеальное психологическое пугало, призванное ломать волю всех последующих пленников одним лишь своим видом. Желая подтвердить свои догадки о деталях этой хладнокровной, палаческой работы в стерильном административном блоке, я сформировал узконаправленный запрос и бросил его по локальной сети братьям-ассимиляторам, безмолвно замершим на постах у камер: «Что здесь произошло?». Ответ, очищенный от любой эмоциональной окраски, мгновенно развернулся в моем сознании сухим, детализированным информационным пакетом, надежно расставив всё по своим местам. Оказалось, что в то самое время, пока мой отряд зализывал раны в импровизированной мастерской и методично обыскивал доки, изначальные штурмовые группы просто педантично выполняли заложенную в них базовую программу. Эта безжалостная директива включала в себя жесткую фильтрацию и агрессивное выбивание разведсведений и данных допусков из высшего офицерского состава. В результате чего другие полевые командиры ренегатов, начисто обделенные даже зачатками эмпатии, проводили свои допросы максимально прямолинейно, физически разрывая на части тех первых упрямцев, кто попытался поиграть в героев перед бездушными машинами. Зачем утруждать себя долгими пытками, если мертвые могут сделать за тебя всю психологическую работу? Теперь, когда в эти залитые кровью отсеки приводили следующих пленников, им было достаточно лишь увидеть пугающие пятна и вдохнуть густой запах спекающейся крови и останков их сослуживцев — и они моментально сдавались, выворачивая наизнанку все свои секреты без малейшего сопротивления. Мне оставалось лишь идеально мимикрировать под этот запущенный чужими руками конвейер животного ужаса. Безупречные декорации для моих целей. Подойдя к нужной камере, я медленно, с демонстративным, зловещим лязгом коленных сервоприводов остановился напротив переборки. Металлические подошвы глухо ударили по настилу, фиксируя стойку. Я не стал тратить время на долгие прелюдии: просто поднял громоздкий трофейный бластер и направил его черное дуло прямо в лица сжавшихся на скамье людей, однако свободной левой рукой сделал неестественно плавный, почти вежливый приглашающий жест, дико контрастирующий с моей обгоревшей броней. — Мне нужен глава отдела регистрации грузов, — ровно произнес я, и встроенный вокодер выдал в пространство фразу, свободную от любых интонационных окрасок, кроме глухого обещания неминуемой смерти. Секундная заминка прервалась, когда мужчина лет сорока, с ранней благородной сединой на висках и безнадежно потухшим взглядом, обреченно поднялся на ноги. Его воля была целиком и бесповоротно раздавлена кровавыми примерами предшественников, а скованные магнитными наручниками руки мелко тряслись, выдавая зашкаливающий уровень адреналина в крови. В его расширенных зрачках я видел лишь покорность жертвы, осознавшей, что сопротивление приведет только к бессмысленной боли перед неизбежным концом. Я дал знак охраннику открыть дверь, забрал таможенника и молча толкнул его стволом оружия в спину, указывая направление. Наш путь лежал прочь от камер. Дорогу до удаленного кабинета в административном блоке у доков мы проделали в абсолютном, давящем молчании, которое нарушалось лишь моим размеренным шагом, шарканьем ног пленника и тихим, деловитым попискиванием катящегося следом R2B-17. Коридоры здесь были значительно чище, но повсюду валялись немые свидетельства панической эвакуации: брошенные в спешке инфопланшеты с погасшими экранами, опрокинутые эргономичные кресла, рассыпанные по полу пластиковые стилусы и забытые куртки. Я целенаправленно вел его в слепую зону, подальше от маршрутов патрулирования братьев, туда, где тактическая сеть истончалась до слабого фонового шума. Когда бронированная створка выбранного мной кабинета с сиплым шипением пневматики закрылась за нашими спинами, отсекая нас от внешнего хаоса, повисла гнетущая пауза. В просторном помещении с панорамным, но сейчас наглухо закрытым бронеплитами окном, остались только мы втроем: изувеченный войной киборг-ассимилятор, перепрограммированный дроид-астромех и до смерти напуганный чиновник, которому сейчас предстояло стать моим главным инструментом легализации. Ловушка захлопнулась. Я грубо толкнул дрожащего таможенника к центральному терминалу, чей широкий изогнутый экран все еще светился прерванными логистическими сводками, и, заботливо, почти галантно выдвинув из-под столешницы эргономичное кресло, жестом пригласил его присесть. — Твоя биометрия, — сухо прохрипел я через вокодер, удерживая массивный ствол трофейного бластера нацеленным точно в центр его груди, в то время как моя левая рука с преувеличенной, успокаивающей мягкостью похлопала по гладкому покрытию консоли. — Сетчатка, отпечатки, голос. Каждый раз, когда сеть запросит подтверждение, ты его даешь. Один отказ, одна секундная заминка, и я расщеплю тебя на атомы так тщательно, что станционные фильтры не найдут даже пыли. Мужчина, судорожно сглотнув и оставляя влажные следы пота на клавиатуре, рухнул в кресло и покорно прижал ладони к сенсорным панелям, мгновенно вызывая каскад приветственных мелодий авторизации. Как только охранный контур признал живой пульс и рисунок сетчатки администратора, R2B-17 с энергичным попискиванием выкатился вперед, выстрелив интерфейсным щупом в главный сервисный порт с безжалостной точностью хищника, впивающегося в открытую вену. Благодаря нейропереводчику, намертво интегрированному в мой процессор, пулеметные двоичные трели астродроида не воспринимались мной как бессмысленный шум; они разворачивались в сознании как кристально чистая, транслируемая в реальном времени текстовая лента нашего цифрового вторжения. «Первичный фаервол обойден», «Биометрический слепок принят», «Доступ к корневым реестрам открыт» — информационные пакеты пульсировали в моем разуме, гармонируя с тихим удовлетворением от выполнения поставленной цели, пока оцепеневший от ужаса чиновник сидел, замерев, служа лишь послушным биологическим ключом между моей волей и базами данных Аркании. Идеальный симбиоз страха и кремния. Мы начали с того, что соткали полотно моего будущего существования, с головой погрузившись в мрачные, но невероятно полезные списки недавних потерь: мы искали выходцев с диких планет Внешнего Кольца и тех арканиан, чьи физические тела уже гарантированно сгорели в мясорубке орбитального штурма. Я методично, сверяясь с машинной логикой, отсеивал фрагментированные профили космических шахтеров, забытых наемников и погибших колонистов, не имевших никаких социальных связей, чтобы через дрожащие голосовые подтверждения таможенника воскресить эти «мертвые души» под совершенно новыми параметрами. Менее чем за полчаса мой цифровой портфель распух от десятков безупречных, подтвержденных на высшем уровне паспортов и профессиональных лицензий, начиная от допусков гражданского пилота или инженера-техника и заканчивая восхитительно невзрачной, безнадежно скучной лицензией фермера-гидропоника — идеальной, серой маскировкой, которая позволит мне раствориться в полной безвестности на краю Галактики. В самом деле, кто в здравом уме станет искать беглого киборга-ассимилятора среди вонючих баков с удобрениями в какой-нибудь аграрной колонии? Никто и никогда. Второй слой моей легальной брони требовал куда более сложных маневров, чем банальная кража и подделка личностей, поэтому я погнал астродроида глубже, в коммерческие реестры, заставляя бледного, обливающегося холодным потом бюрократа непрерывно авторизовывать создание десятка фиктивных добывающих и торговых корпораций. Местные законы, иронично заточенные под обеспечение сверхбыстрой торговли, носили декларативный характер, однако требовали немедленной уплаты внушительных государственных пошлин за регистрацию юридического лица. Наблюдая, как трясущийся палец чиновника зависает над подтверждающей панелью, я не смог подавить в себе отчетливо человеческую волну циничного веселья, когда, придвинув дуло бластера на миллиметр ближе к его виску, заставил его вручную проставить в базе галочки о том, что все многотысячные сборы были «успешно оплачены наличными». Бюрократия стерпит всё. Расставив юридические ловушки и открыв через зашифрованные протоколы R2B два десятка счетов в нейтральных банках Внешнего Кольца, куда уже начали стекаться потерянные в хаосе войны кредиты, мы наконец-то обратились к станционным грузовым манифестам. Я физически ощутил, как жадные, просчитывающие вероятности алгоритмы моего процессора идеально синхронизируются с чисто человеческой жаждой тотальной финансовой независимости. Я не стал брать все подряд, прагматично отбросив объемный и дешевый хлам ради математически выверенной выборки самых ценных, ликвидных и высокотехнологичных активов станции. Через головокружительную, многоступенчатую цепочку мгновенных фиктивных сделок между моими свежеиспеченными компаниями-пустышками, астродроид безупречно переоформил право собственности на эти богатства, а заодно и на небольшую флотилию реквизированных судов, чьи владельцы уже никогда не предъявят на них свои права. Всё это плавно перетекло в мои фантомные руки, превратив кровавый военный штурм еще и в циничное рейдерское поглощение. Но цифровые махинации были лишь половиной дела, потому что виртуальные кредиты не спасут от плазменного выстрела, а право собственности на арканианские алмазы ничего не значит, если они физически остаются лежать в чужом неохраняемом трюме или складе. Не отрывая свинцового, немигающего взгляда оптических сенсоров от покрытого испариной таможенника, я параллельно подключился к логистической подсети станции, властно перехватывая управление над десятками неуклюжих, суетливых дроидов-грузчиков. Я запустил хитрую, многовекторную логистику, распределяя свои новообретенные богатства по четырем раздельным «корзинам», чтобы расчетливо минимизировать риски потери всего капитала разом в случае внезапной контратаки Доминиона или действий наших же сил. Первая партия контейнеров монотонно поползла в дальний, забытый всеми складской отсек станции, который мой дрожащий пленник только что фиктивно сдал мне же в аренду на девяносто девять лет. Вторая и третья части добычи, включающие критически важные медикаменты и энергоячейки для дроидов, отправились прямиком в трюмы пристыкованного огромного балкера и юркого малого челнока. Самый же ликвидный и высокотехнологичный актив, состоящий из гипердвигателей, редкой электроники, части арканианских драгоценностей и даже небольшой армии новеньких дроидов, начал спешно перебрасываться на резервный грузовой корабль в нижнем закрытом ангаре, который я заранее определил как идеальный маршрут для экстренного отступления. Я строил свою империю. Массовое, скоординированное перемещение многотонных контейнеров неизбежно создавало заметные возмущения в информационном поле таможенного узла, грозя привлечь совершенно ненужное внимание координационного сервера ренегатов, поэтому мне требовалось безупречное тактическое прикрытие. Сформировав стандартный пакет данных, я транслировал его в общую сеть ассимиляторов с рутинным, подчеркнуто низким приоритетом: «Провожу сбор ресурсов для срочного ремонта и усиления боеспособности отряда». Командный сервер, чья ограниченная машинная логика сейчас была полностью сфокусирована на удержании внешнего орбитального периметра и сухом подсчете общих потерь, мгновенно проглотил эту наживку, не задав ни единого вопроса и целиком легализовав мое мародерство в глазах других бойцов. На какую-то долю секунды, подстегиваемый жадными отголосками человеческой памяти, я всерьез прикинул, не стоит ли заодно вскрыть и главную кассу станции, где наверняка покоились ощутимые суммы наличности. Разве можно было уйти, оставив позади такой куш? Однако мой сенсорный модуль окатил сознание плотным телеметрическим эхом от множества братьев, сгрудившихся прямо возле центрального поста: там находилось слишком много ассимиляторов, слишком много неконтролируемых оптических сенсоров, способных транслировать картинку моего воровства напрямую в центр. Холодный прагматизм мгновенно подавил приступ алчности: риск обнаружения многократно превышал потенциальную выгоду. Хватит того, что есть. Завершая эту грандиозную бюрократическую иллюзию, я должен был твердо убедиться, что фундамент моего грядущего спасения не рухнет из-за случайного сбоя станционных серверов или прямого попадания шального турболазерного снаряда в архивный блок. Я заставил измотанного, едва держащегося на ногах чиновника продублировать каждый созданный сертификат, каждую выправленную лицензию и каждую выписку со счетов, формируя избыточную, многослойную паутину доказательств моего нового существования. Первая физическая копия легла на защищенные датапады и мерцающие голубым светом голокристаллы, которые я бережно, с нехарактерной для громоздкого киборга аккуратностью, спрятал в глубокие тайники своей трофейной армейской сумки. Вторая копия ушла по прямому кабелю в недра R2B-17, навсегда скрывшись под параноидальным шифрованием, уникальные ключи от которого генерировались исключительно в моем процессоре. Третий, финальный пакет данных молчаливо скользнул через внешние передающие антенны станции, растворившись в облачных хранилищах трех совершенно независимых провайдеров в нейтральном космосе Внешнего Кольца. Итог этой бесшумной кабинетной битвы был воистину колоссален: десятки безупречно легальных личностей, банковские счета, неоспоримое право собственности на корабли и физические активы. Я не просто обокрал орбитальную таможню Доминиона до нитки. Я украл себе будущее. Работа была завершена, и таможенник, вконец истощивший свои жалкие запасы адреналина, обмяк в кресле, насилу втягивая ртом прохладный, очищенный фильтрами воздух станции. Когда он наконец нашел в себе силы поднять на меня покрасневшие, воспаленные глаза, в них ясно читалась та отчаянная, животная надежда, которая заставляет приговоренных верить в чудо до самой последней секунды: он выполнил все мои требования, он обеспечил мне беспрепятственный доступ к кругленькой сумме, он был всецело покорен. Я медленно опустил увесистый ствол бластера, стряхивая с него налипшую пыль, и коротким, рубленым кивком бронированной головы указал пленнику на массивную створку выхода. Этого скупого жеста оказалось достаточно, чтобы мужчина судорожно выдохнул, неуверенно поднялся на ватные ноги и, не смея больше смотреть в мою сторону, сделал первые шаги к своему спасению. Именно в эту растянувшуюся, вязкую секунду, пока человек ковылял к двери, подставляя мне свою беззащитную спину, внутри моего химерного разума вспыхнула короткая, но невероятно острая борьба. Земной я, воспитанный в гуманистических традициях двадцать первого века, истошно кричал в глубине сознания, что убийство безоружного, сломленного пленника, сдавшегося на милость победителя — это та самая невидимая черта, за которой заканчивается человек и начинается обыкновенный монстр. Это было грязное, мучительное, насквозь аморальное решение, отторгаемое всем моим прошлым опытом. Но стоило мне лишь на мгновение представить, как этот спасенный, безмерно благодарный богам чиновник на первом же допросе у следователей Доминиона или, что еще хуже, перед безжалостными алгоритмами ренегатов, в подробностях описывает всю цепочку моих транзакций, называет номера новых счетов и сдает фиктивные компании, как ледяная, бездушная логика машины мгновенно перекрыла голос совести. Разве я мог позволить себе роскошь благородства, если ценой этого милосердия было гарантированное уничтожение того идеального плана выживания, который я только что с таким трудом воплотил в жизнь? Гарантированное уничтожение меня самого? Я умел считать риски, и оставлять за спиной живую информационную бомбу было неприемлемо. Мой массивный корпус качнулся вперед, и магнитная подошва с тяжким, лязгающим стуком опустилась на панель пола, сокращая дистанцию. Я не стал поднимать бластер, чтобы не пачкать чистые стены кабинета лишней кровью; вместо этого моя левая рука плавно вытянулась в сторону жертвы, активируя подхваченный раструб расщепителя. Воздух в помещении сухо, неестественно щелкнул, реагируя на резкий микроскопический перепад давления, когда невидимый луч встроенного излучателя ударил чиновника между лопаток. Плоть, кости, форменная одежда и даже парализовавший его страх — всё это в неуловимую долю мгновения просто перестало существовать, с легким, тихим шипением испарившись и оставив после себя лишь смазанное марево. На сером композитном полу не осталось ни единой капли крови, ни горстки пепла, ни малейшей улики, способной доказать, что здесь только что оборвалась человеческая жизнь. Просто еще один из сотен пленных бесследно сгинул в кровавом хаосе орбитального штурма. Идеальное преступление. Я замер, напряженно прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, ожидая, что вот-вот меня накроет отложенная волна естественной человеческой реакции — предательская тошнота, слабость в сервоприводах, удушающее раскаяние или хотя бы горький привкус вины за совершенную подлость. Но вместо этого мой разум затопило кардинально иное, по-настоящему леденящее чувство: я осознал, что не испытываю ровным счетом ничего. Мои оптические сенсоры бесстрастно фиксировали пустое пространство у двери, реактор продолжал ритмично гнать энергию по синтетическим венам, а процессор уже хладнокровно очищал временную память от незначительного эпизода устранения биологической помехи. Моя старая, человеческая мораль не просто отступила на второй план — она была физиологически стерта, отфильтрована аппаратными блокираторами киборга, убравшими все биологические тормоза ради максимальной боевой эффективности. Это пугающее отсутствие эмпатии оказалось страшнее любого ночного кошмара. Холодно констатируя этот необратимый психологический слом, я молча сгреб со стола защищенные датапады с бесценными копиями реестров и документов и бережно, с расчетливой педантичностью, рассовал их по отсекам своей сумки. «Теперь я не просто солдат-ассимилятор, безымянное пушечное мясо в чужой игре — у меня есть будущее», — пронеслось в моих упорядоченных мыслях, пока я разворачивался к выходу, сопровождаемый верным R2B. Перешагивая через порог кабинета, я вновь вернулся к каноничной истории Горма Разрушителя, который, оказавшись в похожих обстоятельствах после этой войны, так и не смог подняться выше роли вечного, зависимого от чужих приказов наемника. Горм был рабом своей природы, он не умел смотреть дальше завтрашнего дня и не делал запасов, позволяя обстоятельствам формировать свою судьбу. Я же просчитывал и планировал каждый свой шаг, выстраивая фундамент из украденных кредитов, поддельных личностей и уничтоженных свидетелей. Именно в этом безжалостном планировании и заключалась та колоссальная разница, которая не позволит мне стать очередной пешкой на шахматной доске Галактики.