Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Покинув административный сектор, где только что без единой капли пролитой крови навсегда оборвалась человеческая жизнь, я тяжелым, размеренным шагом вернулся в зону ответственности моего отряда. Тут хаос недавнего ожесточенного штурма уже сменился организованной, почти сонной рутиной удержания захваченных позиций. Мои сенсоры, привычно сканируя пространство в расширенном спектре, вылавливали из полумрака массивные силуэты братьев. Часть бойцов замерла в полной неподвижности, подключившись толстыми силовыми кабелями к уцелевшим станционным энергоблокам для глубокой восстановительной подзарядки, в то время как другие, ранее уже восполнившие энергию или ожидающие своей очереди, методично патрулировали периметр, мерно позвякивая сервоприводами. И именно в этом неспешном, монотонном движении я внезапно уловил перемену, заставившую мой разум на долю секунды запнуться. Еще сегодня утром все мы были совершенно безликой, однородной серой массой, словно под копирку сошедшей с арканианских конвейеров, но стоило лишь один день повоевать — и машинная стандартизация дала необратимую трещину. Моя стая стремительно приобретала индивидуальность как во внешности, так и в поведении: кто-то нацепил трофейный белоснежный наплечник, кто-то превратил разводы смазки и чужой крови в личный камуфляж, а некоторые начали носить тяжелое оружие развязно и низко у бедра, слепо копируя повадки наемников. Железобетонная толща вшитых директив ломалась на глазах — машины учились быть кем-то. Лишь с сухим прагматизмом я зафиксировал этот неоспоримый факт: послушные стальные марионетки начали обретать свое истинное лицо, и это пугало и обнадеживало одновременно. Но прежде чем вести этот новорожденный народ сквозь пламя галактической войны, мне необходимо было заняться своим несовершенным телом, чей смертоносный потенциал упирался в строгие ограничения изначальной сборки. Оставив преображающихся братьев нести караул в гудящей тишине доков, я целенаправленно свернул в сторону технических отсеков, направляясь в мастерскую, чтобы самостоятельно вскрыть свою архитектуру и вырвать еще один кусок свободы у создателей. Оказавшись под слепящими галогеновыми лампами техблока, я жестом приказал двум уцелевшим станционным дроидам-механикам подготовить ремонтный стенд, мысленно опираясь на одну из самых обнадеживающих констант этой безумной вселенной. Моя старая, человеческая память, бережно хранившая детали земных фильмов и сериалов, подсказывала, что модификация любых кибернетических организмов в этой реальности больше всего напоминала сборку гигантского детского конструктора, где стандартизированные разъемы и универсальные шины данных прощали самое грубое вмешательство. Именно поэтому я ложился на стылую гладкую поверхность операционного стола с ледяной, пугающе нечеловеческой уверенностью в успехе, четко осознавая, что мое нынешнее тело — это всего лишь уязвимый механизм, остро нуждающийся в глубокой модернизации перед грядущими боями. Время полумер прошло. Но начал я, впрочем, не с радикальной хирургии, а с банального, но жизненно необходимого технического обслуживания, здравым рассудком понимая, что пронзительный вой боевой тревоги может разорвать относительную тишину станции в любую секунду. Прежде чем лезть во внутреннюю архитектуру, я заставил механиков тщательно вымыть и вычистить мой искореженный корпус, грубыми щетками и химическими растворителями нещадно сдирая с брони пошедшую уродливыми пузырями краску — память о недавнем попадании плазмы и близком взрыве. Затем последовала быстрая, но глубокая системная проверка: железные помощники последовательно заменили потемневшие от перегрева технические жидкости, под давлением промыли гидравлические контуры и заново смазали каждый мой шарнир. Я физически ощущал, как вместе со свежим теплоносителем из натруженных коленных сервоприводов уходит тягучий, скрипучий спазм, возвращая моему кибернетическому телу первозданную плавность движений. Лишь полностью убедившись, что базовый функционал восстановлен до идеала и я смогу максимально эффективно убивать, если приказ на построение придет прямо сейчас, я дал механикам команду переходить к серьезной модификации. Первым пунктом в моем жестоком плане самосовершенствования значилась полная замена правого манипулятора, чей громоздкий, неповоротливый шахтерский профиль с широкими трехпалыми захватами получил неприятные микроповреждения еще во время кровавой мясорубки за ангар. Однако не царапины на броне стали главной причиной ампутации, а банальный, но критически важный оружейный форм-фактор. Этот тяжеловесный промышленный инструмент был категорически не предназначен для ведения точного огня: толстые когти отвратительно ложились на ребристую рукоять любого бластера, а о ювелирной работе со спусковым крючком не могло быть и речи. Разве можно выжить в перестрелке, если твой палец просто не способен выбрать холостой ход спуска или сделать одиночный выстрел вместо короткой очереди? Из заранее отсортированной кучи складированных запчастей, снятых с уничтоженных защитников станции и просто разобранных на детали доноров, я безошибочно вытащил изящный, матово-черный манипулятор от элитного охранного дроида. Он обладал настоящей пятипалой кистью с тонкими, шарнирными фалангами, чей физический размер гарантировал идеальный хват любого штатного вооружения. При этом я намеренно решил не трогать левую руку, запретив дроидам даже приближаться к ее креплениям. Менять обе конечности одновременно в полевых условиях было неоправданным риском — новые, не обкатанные нейроинтерфейсы все же могут потребовать времени на приработку, а любая рассинхронизация двух чужеродных узлов могла превратить меня в парализованную мишень. Кроме того, тяжелый «шахтерский» привод на левом плече уже блестяще доказал свою ужасающую смертоносную ценность в тесных коридорных схватках, оказавшись не просто рукой, а грозным оружием дробящего действия, способным одним ударом ломать чужие грудные клетки. Теперь моя правая сторона будет отвечать за снайперскую точность стрельбы, а левая — за грубую, первобытную силу в неизбежных контактных ситуациях. Асимметрия не эстетична, но функциональна. Процесс изъятия старой конечности начался с резкого, неприятного щелчка: дроиды-техники вскрыли плечевой кожух и синхронно отсоединили магистральные управляющие интерфейсы, размыкая гидравлические контуры. Вместо ожидаемой человеческой боли я ощутил странное, пугающее притупление сигналов — словно в моей электронной нервной системе внезапно разверзлась глухая фантомная пустота, обрывая связь с огромным куском самого себя. Это онемение длилось недолго, сменившись обжигающей волной новых, колючих тактильных импульсов, когда суставные замки защелкнулись на чужой конечности, а тонкие проводники с филигранной точностью впились в мои оголенные биомеханические нервы. Калибровка заняла несколько томительных минут, в течение которых рука дергалась в неестественных микроспазмах, пока техники методично выравнивали давление в микрогидравлике и подгоняли сопротивление сервоприводов под мои нейронные команды. Почувствовав, что контроль возвращается, я провел суровый двойной тест: сначала сгреб с инструментального подноса толстый металлический стержень, медленно сжимая его до тех пор, пока сплав со скрипом не деформировался под давлением новых пальцев, а затем аккуратно, кончиками указательного и большого, поднял крошечный крепежный болт. Я не раздавил хрупкую деталь, ощущая ее прохладную резьбу с такой же естественной ясностью, как если бы это была моя родная, изначальная плоть. Новая конечность отзывалась безупречно, но ее движения приобрели хлесткую, хищную резкость, которой не было у неповоротливого шахтерского аналога. Она стала моей. Вторым этапом модернизации стало бескомпромиссное усиление брони, ради которого я пожертвовал подвижностью в пользу глухой выживаемости. Из обломков тяжелых дроидов я отобрал толстые бронепластины, приказав наглухо приварить их поверх уязвимого торса, предварительно заварив и образовавшуюся там пробоину, а также создать дополнительные защитные кожухи вокруг критических узлов — в первую очередь, моего фонящего теплом энергоблока и открытых сочленений бедер. Я отчетливо чувствовал сквозь термодатчики жар сварочных дуг, намертво сплавляющих чужое железо с моим истерзанным остовом. Едва металл остыл, я спрыгнул со стенда, выполняя серию глубоких приседаний и резких скручиваний, проверяя, не блокирует ли наваренная сталь амплитуду движений, после чего нанес несколько сильных ударов массивным левым кулаком по новой грудной плите. Кинетика удара вязко распределилась по усиленному каркасу, не добравшись до чувствительной электроники. Баланс был сохранен, а защита выведена на принципиально новый уровень плотности. Каждая приваренная деталь, каждый внедренный в нервную систему чужеродный узел делали меня все более совершенной, смертоносной и неуязвимой боевой машиной, готовой к любым столкновениям. Но стоило ли радоваться этому механическому триумфу? С каждым отрезанным проводом, с каждой установленной бронеплитой я чувствовал, как наращиваю толстый, непробиваемый панцирь между миром и тем хрупким человеческим сознанием, которое изо всех сил пытался удержать. Я замуровывал себя в сталь, чтобы выжить, и с каждой минутой все дальше отдалялся от той слабой, мягкой органической природы, которую упрямо надеялся однажды вернуть. Третьим, самым рискованным шагом моего хирургического преображения стал аппаратный обход встроенной системы тотального контроля. Долгое время эти подавляющие волю узлы оставались для меня скрытой, недосягаемой зоной, и истинное понимание их архитектуры пришло ко мне лишь тогда, когда я лично вскрывал броню и латал своих изувеченных в бою братьев. Внимательно изучив считанные сенсорами чужие схемы, я прогнал полученную внутреннюю телеметрию через доступные базы Голонета, попутно задействовав для расшифровки управляющих алгоритмов аналитические мощности моего карманного взломщика R2. Я не питал иллюзий насчет свободы: грубо выдирать интегрированные блоки было опасно, поскольку мгновенный обрыв магистральной связи все равно мог спровоцировать аварийные протоколы сервера ренегатов, превратив меня в парализованного дезертира. Вместо этого я заставил дроида-техника осторожно, микрон за микроном, вскрыть шейную броню и обнажить управляющую линию приемника, чтобы аккуратно перерезать основной нерв передачи команд и впаять прямо в контур примитивный механический тумблер. Когда ледяные металлические пальцы механика сомкнули контакты нового узла, я намеренно оставил линию замкнутой, сохраняя для центрального сервера безупречную иллюзию своей безропотной покорности. Я не стал ничего отключать, но само четкое осознание того, что теперь в моей сети есть этот крошечный спасительный предохранитель, способный в любую долю секунды аппаратно заблокировать внешний фатальный приказ или принудительно вернуть мне контроль над собственной электроникой, подарило мне пьянящее, почти забытое чувство снятой с горла удавки. Но ледяной прагматизм тут же остудил эйфорию: разве могли арканианские ученые, параноидально боявшиеся своих творений, оставить столь критический узел без дублирующих контуров? Наверняка в глубинах моего железного тела дремлют и другие скрытые резервные протоколы, выявить которые без полноценной диагностики невозможно. Именно поэтому я даже не рассматривал безумную идею повторить эту процедуру для своих новообретенных братьев, чье одновременное исчезновение из управляющей сети немедленно привлекло бы внимание создателей. Свобода стаи подождет. Подчиняясь голосу человеческой паранойи, который теперь намертво сплелся с безэмоциональной машинной расчетливостью, я занялся оборудованием еще трех скрытых тайников, грамотно рассредоточенных по пыльным техническим нишам захваченного сектора. Однако в этот раз, дополняя ставший уже стандартным неприкосновенный запас, в забытые всеми щели станции, надежно укрытые от чужих сканеров дополнительными слоями композитной обшивки, отправился куда более специфический груз. В железное чрево переборок легли зашифрованные деки с дубликатами свежеиспеченных документов и, что гораздо важнее, по несколько законсервированных дроидов разных ролей и моделей. Я предварительно стер им память до состояния чистого заводского нуля, полностью выжег любые привязки к бывшим хозяевам и превратил эти машины в идеальных «спящих агентов». Их цель заключалась вовсе не в том, чтобы годами гнить в темноте, дожидаясь моего личного визита. Как только эта проклятая война закончится и орбитальная таможня вновь наполнится суетой мирного коммерческого транзита, мой дистанционный кодированный сигнал прервет их цифровой сон, заставив послушных электронных курьеров самостоятельно извлечь закладки и вывезти активы подальше от Аркании любым доступным способом. Когда последняя вентиляционная решетка с глухим металлическим щелчком встала на свое законное место, надежно скрывая мои тщательно подготовленные схроны, я ощутил глубокое, почти забытое человеческое удовлетворение от безупречно проделанной работы. С ровным чувством полностью выполненного долга и отрешенным спокойствием расчетливого разума, обеспечившего себе надежный запасной выход, я покинул технический сектор и направился к ближайшему свободному терминалу питания. Моему собственному химерному телу после всех этих энергичных боевых действий требовалась длительная подпитка, поэтому я тяжело опустился возле уцелевшего энергоблока, привычно подключил толстый силовой кабель к магистральному разъему и позволил себе погрузиться в размеренный, восстановительный транс. Я пробыл в этом неподвижном оцепенении достаточно долго. Для моего наполовину машинного разума ожидание больше не было томительным — время текло тягуче, измеряясь не бессмысленными человеческими минутами, а ощутимым уровнем насыщения энергоячеек и циклами постепенного остывания перегретого металлического скелета. И лишь тогда, когда мои резервы были почти восстановлены, а захваченная таможня, казалось, окончательно увязла в глубоком послевоенном сне, эфирную тишину локальной сети безжалостно разорвал прямой входящий сигнал. Я физически ощутил мощный, чужеродный импульс, тяжелым прессом легший прямо на мою перестроенную нейросеть. Координационный сервер ренегатов, прорвавшись сквозь остаточные помехи орбитального боя, властно транслировал единственную непререкаемую директиву: немедленно свернуть удержание захваченных позиций, начать глобальную погрузку на прибывшие десантные корабли и готовиться к решающему штурму поверхности Аркании. Вокруг мгновенно поднялась невообразимая суматоха: сотни киборгов с грохотом сорвались с мест, выстраиваясь в походные колонны и маршируя к стыковочным шлюзам. Палубы содрогались от стыковок гигантских войсковых транспортов. В этом грандиозном, неконтролируемом хаосе всеобщей эвакуации, когда станция вибрировала от рева маневровых двигателей отстыковывающихся кораблей, моя слабая человеческая суть внезапно взбунтовалась, отчаянно требуя бросить всё и бежать прямо сейчас. Разве не ради этого долгожданного окна возможностей я взламывал таможенные реестры и готовил запасные пути? Мой разум лихорадочно метался несколько долгих, мучительных мгновений, заново взвешивая шансы, прежде чем сухой расчет киборга хладнокровно раздавил этот наивный органический порыв. Бежать самому прямо сейчас было равносильно изощренному самоубийству: вся ближняя орбита плотно контролировалась боевыми порядками ренегатов, дальний космос наглухо перекрывали недобитые патрульные силы Доминиона. А в соседних звездных системах силы Галактической Республики уже ввели режим тотального военного и таможенного контроля, подвергая жесточайшему досмотру любую случайную посудину, пытающуюся вырваться из охваченного войной сектора. Я не мог рисковать собственной жизнью, бросаясь в эту тройную западню вслепую, но вполне мог рискнуть подчиненным железом, попытавшись вывести из пылающей системы хотя бы одну крупную финансовую заначку. Под надежным прикрытием старта военных транспортов я решил выпустить свой личный, доверху набитый награбленными ценностями легкий фрегат, чей автопилот уже был намертво запрограммирован дроидом R2B-17 на долгую цепь прыжков в безопасные сектора Внешнего Кольца. Мой внутренний план был предельно циничен: если этой юркой гражданской посудине удастся благополучно проскользнуть сквозь блокаду и раствориться в звездах, я просто отстану от марширующего строя, щелкну своим новым спасительным тумблером, навсегда исчезая из тактической сети создателей, и попытаюсь сбежать на втором заблокированном в ангаре корабле вслед за первым. Я виртуозно замаскировал этот одиночный пробный запуск под санкционированный вылет транспорта снабжения, пропустив коды через взломанную таможенную сеть и отправив своему электронному подельнику последнюю команду: начинать разгон ровно в ту секунду, когда наши десантные челноки оторвутся от причальных мачт. План казался безупречным. Сквозь мутное, немного запыленное панорамное стекло транспортного отсека я с мрачным удовлетворением наблюдал, как мой крошечный кораблик синхронно с десантными судами отделился от тела станции, бесшумно скользя в космической пустоте. Но мой выверенный, многослойный замысел разбился об один неучтенный, фатальный фактор, который невозможно было предвидеть. Мои оптические сенсоры зафиксировали, как массивные башни турболазерных батарей на внешнем корпусе станции — части так и оставшейся активированной автоматической системы ПВО и ПКО — медленно, неотвратимо повернулись вслед уходящему беглецу. Смерть пришла из темноты. Серия ослепительно ярких, рубиновых вспышек прошила безвоздушное пространство, превращая триумфальный побег в неотвратимую катастрофу, за которой я вынужден был беспомощно наблюдать сквозь толстое стекло иллюминатора. Первые тяжелые залпы сокрушительной мощи приняли на себя дефлекторные щиты, жалобно расцветая предсмертными синими сполохами и мгновенно перегорая от невыносимой перегрузки. Следующая череда плазменных сгустков с хирургической жестокостью снесла грузовые контейнеры на внешней подвеске, разбрасывая плоды моих мародерских трудов тысячами пылающих фрагментов, после чего потерявший ход фрегат превратился в неподвижную мишень. Решающий, раскаленный добела луч нашел самую уязвимую точку в кормовой части и легко пробил защитную оболочку главного реактора. Изящный корабль вспыхнул шаром яростного огня, в одно мгновение распылив на атомы и преданного дроида R2B-17, и мои резервные документы, и десятки тысяч с таким трудом добытых кредитов. Все было кончено. Моя первая, инстинктивная реакция на смертоносную багровую вспышку, поглотившую результаты моих кропотливых нелегальных сборов, разворачивалась слоями, наглядно демонстрируя всю глубину моего нового химерного естества. Сначала сработала сухая, безэмоциональная машинная логика: мой сплетенный с электроникой разум мгновенно и бесстрастно подбил баланс потерь, вычеркнув из актива сам корабль, партию ценнейших арканианских алмазов, обезличенные чипы, прочий груз. Лишь долю секунды спустя, с трудом пробив ледяную корку кибернетического анализа, накатила жгучая, чисто человеческая досада. Я мысленно, глухо и злобно выругался, физически ощущая горький привкус потраченных впустую усилий, и на мгновение мне стало по-настоящему жаль этого маленького, поскрипывающего R2, который только-только начал становиться действительно полезным инструментом в моих руках. Но этот короткий, слабовольный укол скорби так и не успел перерасти в настоящую эмоцию, потому что следом пришла третья, самая главная мысль, тяжестью своей логики мгновенно раздавившая все остальные сожаления. «Как же хорошо, что я не полетел сам», — эта предельно циничная формулировка пульсировала в моем сознании не как жалкая попытка самоутешения, а как точная, математически выверенная оценка ситуации. Я только что, ценой одного корабля и кучи украденных денег, провел невероятно успешный, жизненно важный тест-драйв орбитальной системы обороны, о существовании которой даже не подозревал. Если бы я поддался трусливому человеческому импульсу, если бы решил бросить свою обретенную стаю и попытался сбежать под прикрытием общей эвакуации, эти взведенные турболазеры точно так же превратили бы и мое модифицированное тело в облако раскаленной плазмы. Разве можно было купить собственную жизнь дешевле, чем за горсть украденных алмазов и одну безымянную жестянку? Это был суровый, отрезвляющий урок, который эта безумная галактика преподала мне авансом: война — это всегда неконтролируемый хаос, где любая самонадеянность неминуемо ведет к гибели, а новые, неизведанные маршруты всегда проверяются дешевыми дроидами, а не собственной шкурой. У меня остались надежно спрятанные тайники, физические и облачные копии взломанных документов, анонимные счета и еще несколько заблокированных кораблей в нижнем ангаре, а значит, один локальный провал никак не перечеркивал проделанную работу. Прекрасно понимая, что в грядущем горниле наземных боев мне все равно будет жизненно необходим карманный хакер и помощник, я не стал тратить ни единого лишнего мгновения на бессмысленную скорбь по сгоревшему в вакууме металлу. Оторвав взгляд от панорамного иллюминатора, за которым всё ещё медленно рассеивалось облако пылающих обломков моего судна, я сформировал и отправил по локальной сети короткий, властный командный импульс, целенаправленно вызывая к себе группу захваченных ранее астромехов. Ждать пришлось недолго: повинуясь приоритетным кодам подчинения, из полумрака смежного коридора выкатила вереница испуганно попискивающих машин. Выцепив из этой разношерстной толпы стандартного, ничем не примечательного дроида серии R2B, я грубо подключился к его сервисному порту. Короткий, пронзительно протестующий свист оборвался на высокой ноте, когда я без колебаний обнулил его память до базовых заводских настроек, навсегда стирая цифровую личность и намертво привязывая командные контуры к своему идентификатору. Посмотрим — сколько продержится этот. Окинув бесстрастным взглядом оптических сенсоров остальных, замерших в тревожном ожидании механических помощников, я принял абсолютно трезвое решение не бросать столь ценный актив на стремительно пустеющей таможне. В предстоящей планетарной бойне моей новообретенной стае гарантированно потребуются непрерывное техническое обслуживание и полевая штопка пробитой брони, а значит, весь этот импровизированный мобильный рембат отправится вниз вместе с нами. Заодно я отправил по локальной сети общий импульс, приказывая грузиться на борт и всем остальным разномастным дроидам, захваченным нами в ходе штурма станции. Отдав этот безмолвный приказ и дождавшись его исполнения, я практически последним шагнул на широкую аппарель нашего транспорта. Едва массивные створки грузового шлюза герметично сомкнулись за нашими спинами, палуба под тяжелыми подошвами мелко завибрировала, передавая нарастающую дрожь прямо в мои металлические «кости», а переборки натужно застонали от перегрузок. Транспортник, содрогаясь всем своим корпусом, с усилием отстыковался от орбитального узла, прорвал границу экзосферы и начал жесткий, турбулентный вход в плотную, ледяную атмосферу Аркании. Война за эту проклятую планету продолжалась, неотвратимо вступая в свою самую кровавую, наземную фазу, но теперь я твердо знал: если мне удастся выжить в предстоящей мясорубке за столицу, я точно не останусь с пустыми руками.