Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Вибрация десантного шаттла, с тяжелым гулом пробивающего плотные слои субарктической атмосферы Аркании, передавалась на мой бронированный корпус мелкой, назойливой дрожью, которую гироскопы сервоприводов гасили на уровне подсознательных рефлексов. Мы больше не были слепым, пассивным грузом, запертым в тесных транспортировочных контейнерах, как это происходило во время первого заброса в систему. Вокруг, заполняя сумрачное нутро транспортника, застыли ряды киборгов — развернутые в боевые порядки, безмолвные, терпеливо ожидающие момента высадки. Благодаря вычислительным мощностям трофейных дек, предусмотрительно изъятых мной на таможенной станции и теперь надежно интегрированных в архитектуру связи отряда, я получил роскошь, недоступную основной массе братьев. Мой аналитический каркас напрямую впитывал широкие потоки данных, сплетая сухую, лишенную эмоций телеметрию командной тактической сети ассимиляторов с хаотичным, пульсирующим океаном планетарного голонета. Это все еще не воспринималось как чтение строк на виртуальном дисплее; информация разворачивалась в моем сознании многомерной, постоянно меняющейся картиной, где каждый обрыв сигнала означал чью-то прекращенную функцию, а каждое скопление узлов — очаг ожесточенного сопротивления. Штурм столичного Адаскополиса, вопреки изначальным оптимистичным прогнозам создателей, длился уже больше суток, превратившись в вязкую, кровопролитную городскую мясорубку. Восстанавливая хронологию событий по обрывкам статус-пакетов и паническим новостным сводкам, я с ледяным спокойствием констатировал очевидный, абсолютный провал первой фазы наступления. Ренегаты, гениальные инженеры и генетики, ожидаемо оказались отвратительными военачальниками, чье стратегическое планирование находилось на уровне амбициозных дилетантов. У них практически отсутствовал разведывательный контур, и потому они не придумали ничего лучше, чем бросить передовые группы в прямолинейную лобовую атаку в общем направлении на правительственный квартал, совершенно не учитывая эшелонированную оборону и реальную огневую мощь противника. Резня. Подавляющее большинство ассимиляторов первой волны, слепо и покорно выполнявших эти самоубийственные директивы, было попросту стерто в порошок. Отсутствие у меня человеческих надпочечников позволяло воспринимать гибель тысяч сородичей не как леденящий душу кошмар, а как отстраненную, математически выверенную статистику потерь. Фильтруя информационный шум, я начал замечать в протоколах приказов откровенные аномалии, не поддающиеся никакой тактической логике. Один ударный отряд был направлен штурмовать личную загородную резиденцию какого-то видного технолорда, хотя буквально в нескольких километрах от нее функционировал нетронутый узел связи; другой атаковал символическую башню корпорации, игнорируя полицейские арсеналы; третий вообще увяз в методичной зачистке элитного жилого комплекса. Задачи формулировались строгим военным языком, но мой человеческий опыт безошибочно считывал подтекст: речь шла не о захвате стратегических или тактических целей, а о прямом физическом устранении политических оппонентов. «Командование увлеченно играет в политику, расходуя бесценные боевые единицы ради удовлетворения личных амбиций и сведения старых счетов, — констатировал я про себя с легкой, мрачной иронией, чувствуя, как память Донора отзывается холодным презрением к подобной расточительности. — Классика некомпетентного руководства. Впрочем, чего еще было ждать от кабинетных ученых, дорвавшихся до реальной власти и возомнивших себя генералами? Много ли нужно тактического гения, чтобы сжечь армию в угоду собственным обидам?» Самые тяжелые бои и самые массовые, бессмысленные потери происходили именно у этих дворцов, где человеческие операторы, отсиживающиеся в глубоких безопасных бункерах, пытались перетянуть одеяло на себя. В первые часы штурма каждый такой горе-командир стремился доказать свою значимость, истерично стягивая к себе любые высвобождающиеся на местах отряды и трофейное вооружение в ущерб общему фронту. Централизованных резервов ренегаты предусмотрительно не выделили — все силы бросались в пекло одновременно, и при неожиданном прорыве закрывать бреши было нечем. Но как только ситуация на местах выходила из-под контроля и лоялисты давали жесткий отпор, эти операторы поддавались откровенной панике. Они бросали свои разбитые подразделения без управления или, что оказывалось еще губительнее, начинали отдавать противоречивые команды, загонявшие моих безропотных братьев в огневые мешки. К тому же, существенная часть наших сил оказалась парализована жадностью самих мятежников: алгоритмы показывали, что целые роты ассимиляторов сейчас тупо охраняют уже контролируемые склады и производственные линии. Создатели вовсю делили шкуру неубитого медведя, распыляя армию в тот самый момент, когда следовало сконцентрировать единый бронированный кулак для финального удара. Лишь спустя сутки непрерывной бойни, захлебнувшись в собственной некомпетентности и крови тысяч киборгов, штабные крысы начали сдавать назад, всё чаще передавая полномочия электронному координационному серверу и тем немногим ассимиляторам на местах, которые успели адаптироваться к хаосу. Этому стремительному отпусканию вожжей в немалой степени способствовал и сугубо человеческий фактор, просчитать который моему сохраненному сознанию не составило ни малейшего труда. За сутки непрерывного кровавого хаоса изнеженные арканианские ученые попросту вымотались физически и психологически, окончательно наигравшись в суровых военачальников. Как только первоначальный иллюзорный план красивого блицкрига с треском рухнул, в защищенных командных центрах предсказуемо начались ожесточенные склоки: отступники насмерть перессорились между собой, судорожно выясняя отношения и пытаясь переложить друг на друга ответственность за чудовищные тактические провалы. Для этих кабинетных интриганов передача прямого управления бездушному электронному алгоритму и полевым командирам из числа киборгов стала не только следствием банального нервного истощения, но и невероятно удобным, трусливым способом снять с себя персональную вину за возможный итоговый крах. Анализируя развитие катастрофы, я с холодным, почти академическим интересом наблюдал через тактическую сеть, как зеркально глупо повел себя противник. Легион планетарной обороны Аркании, насчитывавший несколько десятков тысяч кадровых военных и представлявший собой вполне грозную силу на бумаге, ударил в ответ, но его контрнаступление увязло в собственной неорганизованности. Картина вырисовывалась предельно ясная: с той стороны баррикад воевали такие же дилетанты, только в красивых мундирах. Это были типичные «паркетные» войска, чьи офицеры размякли в тепличных условиях правящего класса, привыкнув командовать на безупречных парадах и заранее отрепетированных учениях, но совершенно потерявшие способность мыслить в условиях реального, непредсказуемого городского боя. Вместо того чтобы использовать свое колоссальное преимущество в виде заранее подготовленных укреплений, тяжелой бронетехники и артиллерии, они попытались заткнуть все дыры одновременно. Силы Доминиона распылились, нанося разрозненные удары по множеству направлений. Они не концентрировали огневую мощь, чтобы выбивать наши укрепленные узлы один за другим, а просто маршировали по улицам, занимаясь бюрократическим «закрашиванием карты» и бодро рапортуя в штаб об отбитых территориях. Даже там, где им удавалось собрать ударный кулак у нашей линии обороны, офицеры Легиона до последнего боялись отдавать приказ на штурм. Они затягивали время, ожидая идеальных условий, которых на войне не бывает, и раз за разом бездарно сливали перехваченную инициативу. В результате этого паралича воли лоялистов мои выжившие братья, изначально брошенные в бессмысленную атаку и вынужденные под огнем перейти к глухой обороне, неожиданно для самих себя получили классическое преимущество защищающихся. Они просто вгрызлись в бетон и композит столичных улиц, перемалывая атакующих. И вот теперь, когда чаша весов вновь качнулась в нашу сторону благодаря прибытию свежих подкреплений — таких же десантных транспортов с захваченных космических станций и соседних городов, на одном из которых сейчас находился я, — столица погрузилась в тотальную агонию. Оценивая возросшую плотность вражеских сигнатур в структурной развертке, я понял, что в дело вступили корпорации. Местные промышленные магнаты, осознав, что революция грозит им потерей не только астрономических капиталов, но и собственных жизней, в панике бросили на помощь правительственным войскам личные армии охранников и службы корпоративной безопасности — еще около десяти тысяч превосходно экипированных наемников. Вслед за этим правительство Доминиона, окончательно утратив связь с реальностью, объявило всеобщую мобилизацию, лихорадочно выгребая человеческий ресурс и разделив этот отчаянный призыв на две волны. В первую, условно военизированную категорию, сгребли весь околобоевой государственный аппарат: в строй поставили далеко не только полицейских или сотрудников таможни, но и служащих десятков других вспомогательных ведомств, вплоть до тех немногочисленных живых диспетчеров, что координировали работу автоматизированных пожарных служб. Когда эти скудные резервы начали стремительно таять в уличных боях (а чаще разбегаться и дезертировать), бластеры принялись раздавать клеркам и обычным чиновникам, быстро снизив планку требований до любых гражданских лиц, чья политическая благонадежность подтверждалась правительственными базами данных. Самым страшным итогом этой истерики стало то, что на призыв практически моментально откликнулись студенты и даже старшеклассники местных престижных гимназий. В этом процветающем, высокотехнологичном мире топовое образование стоило баснословных денег, гарантированно загоняя выпускников в многолетнюю кредитную кабалу, и Доминион цинично купил эту неокрепшую молодежь обещаниями полного списания долгов и льготного поступления в университеты. Теперь, впитывая через открытые каналы связи обрывки панических трансляций и бесстрастные доклады моих наступающих братьев, я с ледяной ясностью осознавал финал этой кровавой сделки: не имеющие ни малейшего боевого опыта, одураченные дети слепо шли на убой, застилая своими телами перекопанные взрывами улицы и щедро расплачиваясь жизнями за иллюзию бесплатной путевки в высшее общество. Докатившись до ледяной провинции, мобилизационный каток подмял под себя и шахтеров, которые на Аркании представляли собой не измазанных угольной пылью чернорабочих с кайлами, а высококвалифицированных «синих воротничков», управляющих тяжелыми горнопроходческими дроидами и перерабатывающими комплексами. Эту техническую интеллигенцию тоже бросили в мясорубку, наспех выдав им бластеры и заставив вести за собой в качестве примитивной пехоты подконтрольных им дроидов. Но для нас это отчаянное решение обернулось лишь очередным нежданным тактическим плюсом: вояки из новоявленных командиров и их неуклюжих стальных подопечных вышли откровенно аховые, зато сами рабочие жестянки стали для моих братьев великолепным, доставляемым прямо к линии фронта источником дефицитных запчастей и деталей для полевого ремонта. Наше невероятное счастье заключалось еще и в том, что арканианцы так и не додумались до концепции техники двойного назначения, способной по щелчку тумблера превращаться из гражданской в военную. С другой стороны, виной тому скорее была не столько их техническая недальновидность, сколько жесткие пацифистские законы поструусанской Республики, которые, помноженные на парализующий исторический страх перед былыми всегалактическими восстаниями машин, категорически запрещали закладывать скрытый боевой потенциал в мирные механизмы. Наоборот, их даже умышленно кастрировали и ограничивали, чтобы это предотвратить. Вспомним, как тот же C-3PO выглядел и передвигался. В результате защитникам Доминиона пришлось отправить на передовую лишь те официальные резервы специализированных полицейских и охранных машин, что имелись в наличии — разношерстный строй, чей класс варьировался от примитивных болванчиков с шокерами до тяжелых ударных платформ, — но этого скудного ресурса оказалось слишком мало, чтобы переломить неумолимый ход нашей полномасштабной бойни. Впрочем, гнать этих высококлассных гражданских специалистов и зеленую столичную молодежь на убой Доминиону удавалось лишь благодаря одной масштабной, отчаянной лжи. Правящая верхушка провела эту тотальную мобилизацию на волне своего первого, во многом иллюзорного успеха в столице, когда им удалось временно притормозить натиск наших авангардов. Официальная правительственная пропаганда захлебывалась победными реляциями, убеждая граждан, что враг дрогнул и вот-вот будет разбит. Но лощеные дикторы в голонете заботливо умалчивали от населения фатальную истину об общем ходе боевых действий. Эти добровольцы шли умирать, искренне веря, что присоединяются к успешной побеждающей стороне, и совершенно не подозревая, что сражаются в наглухо запертой, давно обреченной клетке. «Сборная солянка из кадровых военных, элитных наемников и перепуганного пушечного мяса, не имеющая единого командования, — отметил я, чувствуя, как внутри зарождается циничная усмешка, никак не отразившаяся на моей неподвижной лицевой пластине. — Они думают, что спасают свой мир, но по факту лишь затягивают кровопролитие. Для моих братьев эти толпы мобилизованных не представляют серьезной военной угрозы; скорее, это просто ходячие склады ценных запчастей и трофейного вооружения, которые сами идут нам в руки. Много ли навоюет клерк с парализатором против машины, не знающей ни боли, ни сомнений?» Хотя первая фаза штурма столицы обернулась для нас кровавой катастрофой, глобальная стратегическая картина разворачивалась совершенно иначе: битву за орбиту, как и масштабные сражения за ключевые промышленные центры и соседние мегаполисы, ренегаты выиграли с разгромным счетом. Освободившиеся там армады моих братьев теперь непрерывным потоком перебрасывались в Адаскополис, причем зачастую используя для этого разветвленную сеть захваченных подземных транспортных магистралей. Этот глубокий обходной маневр позволил не только надежно перерезать артерии снабжения, лишив правительственные войска подкреплений, ротации и боеприпасов, но и методично перехватывать вражеские конвои с оружием и техникой, неумолимо затягивая вокруг столицы глухое кольцо блокады. Судьба ледяного космопорта, на бетонированные плиты которого сейчас садился мой шаттл, служила безупречной иллюстрацией этого тактического перелома. Во время своей первоначальной, отчаянной контратаки лоялисты сумели отбить все окружающие город посадочные площадки. Но вскоре сами же в панике их и оставили, резонно опасаясь полного окружения и сокрушительного удара с покоренной нами орбиты. Защитникам Доминиона пришлось спешно откатиться под защиту первого ряда композитных куполов, на самые окраины города, однако и этот рубеж оказался фатально недолговечным. Из захваченных подземных вокзалов и логистических узлов прямо в их незащищенный тыл хлынули свежие, прибывшие из других городов подразделения ассимиляторов. Смертельно рискуя получить удар в спину, правительственные части были вынуждены вновь и вновь сжимать свой оборонительный периметр, спешно оттягивая драгоценные силы на подавление этой подземной угрозы, в то время как недобитые остатки наших первоначальных штурмовых отрядов, зафиксировав ослабление вражеского натиска, немедленно перешли во встречное наступление, пробиваясь на сближение с подкреплениями. Идеальная тактическая удавка. Пытаясь переломить ситуацию, правительство Доминиона непрерывно транслировало в голонет экстренные обращения, умоляя Галактическую Республику о немедленном военном вмешательстве. Однако эти истеричные призывы, активно глушимые нашими комплексами радиоэлектронной борьбы, установленными на захваченных орбитальных терминалах, тонули в белом шуме помех. Впрочем, даже если бы сигнал пробился без помех, моя человеческая память услужливо подсказывала абсолютную тщетность этих надежд. Бюрократический аппарат Республики был невообразимо тяжеловесен, инертен и труслив; подобно будущим событиям на Набу, Сенат будет неделями «жевать сопли», создавать комиссии и выражать глубокую озабоченность, прежде чем сдвинет с места хоть один крейсер Юстиции, которых у нее к тому же почти не было. У наших создателей-ренегатов было широчайшее окно возможностей, идеальный временной вакуум для захвата власти. Но они изо всех сил старались упустить и этот шанс. Глубинная некомпетентность ученых-мятежников проявлялась не только в выборе целей, но и в самой архитектуре управления боем. Я физически, на уровне задержек в отклике нейроинтерфейса, ощущал, как задыхается перегруженный координационный сервер ренегатов. Приказы запаздывали на три, а иногда и на пять минут. В динамике городского штурма, где ситуация меняется каждую секунду, такая задержка была не просто ошибкой — она была смертным приговором. По сети то и дело проскакивали угасающие статус-пакеты от братьев, получивших критические повреждения и застрявших в зонах интенсивного обстрела; они отправляли запросы на эвакуацию в пустоту, потому что никто в уютных бункерах командования не озаботился созданием санитарных и ремонтных подразделений. Именно в этот момент фрагменты головоломки сложились в моей голове в единую, безупречно логичную картину. Ренегаты, сидящие в глубоком тылу, пытались управлять тысячами бойцов через удаленный компьютер, полагаясь на слепой микроменеджмент и обрывочные данные от неинициативных, ведомых по своей природе киборгов. Я прекрасно понимал: эта повальная безынициативность не была случайностью, а умышленно закладывалась создателями как генетический и программный ошейник от бунта — идеальная армия не задает вопросов, потому что не умеет думать самостоятельно. Но сейчас это играло против них самих: из-за эффекта «испорченного телефона» неспособные критически мыслить братья передавали наверх искаженную, неполную картину боя. У них не было ни дронов-разведчиков, ни аналитических групп. Система попросту захлебнулась в крови и ошибочных данных. И когда на фоне этого тотального хаоса мой скромный узел связи на таможенной станции начал демонстрировать аномально высокую выживаемость, организованную логистику ремонта и минимальные потери — алгоритм сервера просто выполнил свою примитивную функцию. Он нашел самую эффективную шестеренку в ломающемся механизме и начал непрерывно перебрасывать на неё нагрузку. Кто везет, на том и едут. Да?