Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Это произошло прямо во время спуска, когда транспортник затрясло в жестких слоях турбулентности. Моя командная сеть начала стремительно расширяться, вызывая легкий фантомный зуд в затылочных разъемах. В сознание безликим, властным потоком хлынули новые протоколы подчинения, на лету перекраивая архитектуру моего внутреннего узла связи. «Юнит 21-893 — передан под командование. Юнит 22-047 — передан под командование. Группа EFER (50 юнитов) — передана под командование». Молчаливые, лишенные командиров отряды, осиротевшие на улицах горящей столицы или где-то за ее пределами, холодной машинной логикой привязывались к моему идентификатору. Я отправил краткий запрос на координационный сервер, требуя разъяснений по протоколам интеграции, но в ответ получил лишь машинную отписку: «Приоритет повышен. Командование расширено. Действуйте по обстановке». Никаких вводных инструкций. Никаких данных о резервах. Никакой подготовки. Слепая, машинная математика алгоритма, который самостоятельно сортировал выживших и передавал их тому, чей рейтинг эффективности оказался выше базового значения. К моменту, когда репульсоры нашего шаттла взревели, гася посадочную скорость, я ощущал в своей расширенной тактической сети присутствие почти тысячи бойцов. Полноценный батальон разношерстных, часто переломанных, но все еще смертоносных машин, ждущих моих команд. Моя человеческая память, услужливо подбросив полузабытый армейский сленг с далекой Земли, разродилась нервной, беззвучной усмешкой. От бесправного «духа», слепого куска биомассы на сборочном конвейере и однобуквенного новичка «Грека», до полноценного комбата «Багды», ведущего в ад собственную армию — и всё это за какой-то немыслимо короткий промежуток субъективного времени. Головокружительная, беспрецедентная карьера. Правда, вместо новеньких офицерских звезд на погонах здесь выдавали лишь расширенные протоколы доступа к чужим жизням. «Какая же это все… некомпетентность, — мысленно резюмировал я, позволяя протоколам связи напрямую распределять опытных юнитов на должности командиров взводов внутри моей новой структуры. — Меня выдвинули сюда не из-за признания моих полководческих талантов, а просто потому, что тупой код сравнил цифры выживаемости. Так же отстраненно, без единой эмоции, они отправят меня и весь мой батальон в утилизатор, если цифры изменятся. Но мне это исключительно на руку. Чем больше ресурсов и огневой мощи окажется в моих манипуляторах, тем выше мои собственные шансы пережить эту бойню и реализовать планы, о которых создатели даже не подозревают. Это была классическая война дилетантов с обеих сторон: паркетные генералы Доминиона против кабинетных ученых, управляющих армией через сервер. И победит в ней не тот, кто умнее, а тот, кто не совершит фатальной ошибки первым». Транспортник содрогнулся, коснувшись бронированными опорами промерзшего покрытия столичного космопорта*. Мы прибыли обратно на планету. Ожидая, пока тяжелая аппарель десантного транспорта с натужным воем гидравлики опустится на посадочную площадку, я мысленно проинспектировал арсенал вверенного мне батальона, прикидывая наши реальные огневые возможности. Картина оказалась пестрой и откровенно удручающей. Лишь малая часть моих новых подчиненных сжимала в манипуляторах трофейные армейские карабины, добытые кровью при штурме орбитальных станций; остальные довольствовались стандартными маломощными бластерами, а многие и вовсе располагали исключительно ранцевыми или встроенными в предплечья расщепителями материи. Прагматичная, лишенная эмоций часть моего сознания тотчас зафиксировала тактический просчет: мне следовало проявить больше настойчивости и перед самым вылетом просто разоружить тот гарнизон братьев, что остался охранять захваченную таможенную станцию. Им, застрявшим в безопасном тылу с функциями простых надзирателей, тяжелые штурмовые винтовки были совершенно ни к чему, тогда как здесь, в горниле планетарной столицы, каждый лишний ствол мог стать решающим аргументом в вопросе моего личного выживания. Сортируя отряды по боевой эффективности, я обратил внимание на пару десятков юнитов с отчетливо выраженной биологической комплектацией. В отличие от моего закованного в броню шасси, их конструктивные особенности подразумевали наличие открытых участков плоти, громоздких мышечных узлов и незащищенных органических сочленений. Под видом стандартного опроса для выяснения боевых характеристик я инициировал с ними локальный протокол обмена данными, надеясь выудить хоть какую-то полезную информацию о процессах приживления органики, чтобы сравнить это со своим опытом интеграции механических протезов от дроида. Затея оказалась совершенно бессмысленной. Эти братья были созданы такими изначально; их гротескные органы были выращены и интегрированы в лабораториях еще на стадии формирования эмбрионов. Они не помнили боли перестройки, не имели точки отсчета для сравнения и воспринимали свою уязвимую плоть с тем же тупым, равнодушным спокойствием, с каким шестеренка воспринимает наличие зубьев. «Биологические конечности — это неприкрытые, легко поражаемые зоны, идеальные мишени, — мысленно резюмировал я, наблюдая, как их уродливые органические ткани сокращаются от холодного воздуха открытой аппарели, заставляя мой аналитический центр еще раз переоценить причины колоссальных потерь первых часов штурма. — В тот момент на правительственный квартал бросили именно эти массовые, куда более уязвимые серии наземной пехоты, наспех слепленные из дешевых биоимплантов и тонкой брони, в то время как мы, полностью киборгизированные машины, брали на абордаж орбитальные комплексы. Плоть обугливается под лучами бластеров и разрывается осколками термодетонаторов куда легче, чем армированный композит. Разумеется, процесс ассимиляции глубоко прошивал любые имплантированные ткани укрепляющими кремниевыми матрицами, повышая их плотность и существенно сглаживая эти уязвимости, но законы физики обмануть было невозможно — обилие открытой органики делало их досадливо хрупкой мишенью. Мой усиленный экзоскелет, замененный пятипалый манипулятор и глухая броня, напрочь лишенная нервных окончаний**, —** вот истинное эволюционное преимущество. Вкупе с трофейным оружием космических штурмовиков мы представляем собой ударный молот, который куда эффективнее той органической каши, что наварили ученые-ренегаты в начале восстания». Транспортник распахнул нутро, и я сделал первый шаг из сумрачного трюма на поверхность Аркании, погрузившись в ослепительный, режущий свет субарктического полудня. Передо мной раскинулась гигантская бетонированная, наглухо скованная льдом равнина, уходящая к подножиям невероятных сооружений. Аркания была Татуином наоборот — бескрайней, враждебной ледяной тундрой, изрезанной глубокими трещинами, чья промороженная пустота вызывала инстинктивное отторжение даже у моей машинной логики. Мои температурные сенсоры отметили падение до минус двадцати, но закованное в металл тело не отреагировало ни дискомфортом, ни дрожью. Вдалеке виднелись низкие очертания окраинных индустриальных поселков, над которыми поднимались густые столбы маслянистого дыма, тут же подавляемые роями летающих автоматических пожарных дроидов, непрерывно распыляющих химическую пену над пылающими строениями. Но все это служило лишь декорацией для настоящей цели нашего прибытия. Адаскополис, раскинувшийся впереди, выглядел как фантастическое нагромождение исполинских застывших пузырей лавы, образующих темно-серые, серо-коричневатые полусферы из сверхпрочной керамики или полимера. В верхних сегментах большинства этих циклопических куполов виднелись раздвижные световые окна, надежно закрытые мерцающими энергетическими щитами. Контраст между мертвой ледяной пустыней снаружи и пульсирующей жизнью внутри был разительным и противоестественным; это было искусственное убежище, рукотворный субтропический рай, выстроенный посреди абсолютного мороза. Посадочная площадка у подножия ближайшего купола напоминала разворошенный муравейник, усеянный десятками захваченных грузовых кораблей, десантных шаттлов и импровизированных барж. Тысячи ассимиляторов сходили по аппарелям, формируясь в угрюмые, безмолвные колонны. Получив обновленные тактические директивы на продвижение в сектор G-7 к штаб-квартире Легиона планетарной обороны, я на ходу изменил структуру своего огромного батальона. Повинуясь молчаливым приказам по сети, братья без лишней суеты, подстраиваясь под единый машинный ритм, начали занимать новые позиции в строю: опытные ветераны с трофейным вооружением встали плотной стеной в авангард и арьергард, образовав защитный панцирь, в центр которого были загнаны неопытные, только что активированные юниты. Мы подошли к основанию купола, где зияли исполинские въездные ворота — широченная композитная арка толщиной в несколько метров, перекрытая плотным энергетическим барьером. Пересечение этой границы, удерживающей атмосферу, отозвалось легким, колючим статическим разрядом, пробежавшим по всему бронированному корпусу, словно тысяча микроскопических игл. Переход оказался резким, дезориентирующим ударом по моим рецепторам. Ледяной вой тундры остался позади, отсеченный гудящим полем, уступив место тяжелому, влажному воздуху. Терморецепторы зафиксировали скачок до плюс двадцати градусов, а химические датчики, до этого фильтровавшие запах гари, смазки и корабельного топлива, захлебнулись в сложной смеси органических соединений — запахах сырой земли, бурной растительности и стоячей воды. Яркий свет искусственных солнц, смонтированных под сводом гигантского купола, ударил по фотосенсорам, заставив систему автоматической подстройки моментально снизить яркость изображения. Сразу за пропускным пунктом начинались улицы города-призрака. Это был сложный, многоуровневый лабиринт из высоких, грациозных зданий из стекла и окрашенного бетона, соединенных изящными подвесными мостами. На балконах и крышах буйствовала зелень, журчали декоративные фонтаны, но ни одного живого существа вокруг не было. Гражданское население в панике давно покинуло этот сектор, эвакуируясь в глубокие подземные ярусы или убегая по транспортным магистралям, пока они еще не были перерезаны нашими отрядами, наступавшими с других направлений. Первые сотни метров нашего марша проходили в гнетущей тишине покинутого рая. О былой жизни здесь напоминали лишь следы массового бегства: брошенные прямо на обочинах репульсорные машины и тачки, разбросанные по идеальным мостовым чемоданы, втоптанные в грязь вещи, оброненные тряпки и бытовой мусор. Люди бежали в слепом, животном ужасе, спасая только собственные жизни. Но по мере того как мы продвигались вглубь столицы, следуя за сгущающимися узлами боевого трафика в тактической сети, картина стала стремительно меняться. Широкие проспекты сужались, покрываясь толстым слоем строительного мусора, битого стекла и пепла. То тут, то там нам преграждали путь обугленные остовы сгоревшей техники и изувеченные, разорванные взрывами тела защитников. Роскошная иллюзия безопасности окончательно рассеялась, уступив место суровой реальности городской войны: баррикады, наспех сколоченные из перевернутых репульсорных платформ и обломков дорогой мебели, зияющие выбитые окна высоток, выжженные пятна на фасадах и глубокие кратеры от примененных термодетонаторов. Война безжалостно пришла в этот искусственный заповедник, пережевывая его в своих стальных челюстях, и теперь вдали уже не журчали фонтаны, а гулко ухали тяжелые орудия, дополняемые ритмичными, зловещими вспышками бластерного огня на горизонте. Мы неотвратимо приближались к центру города, где сжималось финальное кольцо осады. По мере того как мы углублялись в истерзанное чрево Адаскополиса, звуки далекой канонады перестали быть глухим фоновым гулом, окончательно превратившись в осязаемую, давящую на аудиосенсоры физическую величину. Воздух под сводами гигантского купола, уже насквозь пропитанный едким запахом плавящегося пластика и испаряющейся органики, теперь безостановочно вибрировал от каждого тяжелого залпа, заставляя чуткие гироскопы в моих суставах вносить микроскопические корректировки для поддержания идеального равновесия массивного шасси. Потоки внешней телеметрии, непрерывно проходящие сквозь мой аналитический фильтр, складывались в сознании в математически выверенную и оттого еще более жуткую картину масштабной, зашедшей в тупик позиционной мясорубки. Правительственный квартал, представлявший собой укрепленную цитадель в самом сердце этого искусственного субтропического оазиса, был взят в плотное, многоэшелонированное кольцо осады, которое пульсировало смертельными разрядами вдоль всей линии соприкосновения. Охваченные паникой и животным отчаянием, защитники Доминиона — та самая разношерстная армия из кадровых легионеров, корпоративных наемников и перепуганных гражданских — огрызались шквальным огнем из уцелевших домов и наспех возведенных огневых точек, пытаясь отсрочить неминуемый крах. В то же время бесконечные волны моих братьев, покорно и безмолвно исполняющих примитивные машинные алгоритмы ренегатов, методично стачивали эту оборону, расплачиваясь десятками жизней за каждый отвоеванный метр искореженной мостовой. Математика смерти. «Бессмысленная, первобытная бойня, упакованная в высокотехнологичную обертку, — заключил я с ледяным прагматизмом, распределяя передовые взводы своего батальона по укрытиям вдоль широкого, заваленного дымящимися обломками проспекта, ведущего к первой линии вражеских укреплений. — Никакого тактического изящества, никакой стратегии — только тупое, прямолинейное давление массы на массу, в котором неизбежно выживет лишь тот, у кого толще броня и меньше уязвимой, способной испытывать болевой шок плоти. Сколько еще тысяч братьев эти кабинетные генералы готовы бездумно сжечь в горниле уличных боев ради удовлетворения собственных политических амбиций? Всех?» Остановив колонну коротким бинарным импульсом, не требующим голосового подтверждения, я приказал опытным ветеранам занять снайперские и подавляющие позиции в руинах зданий по флангам, формируя надежный коридор безопасности. В это же время сотни новобранцев, все еще не имеющих реального боевого опыта и полагающихся исключительно на базовые протоколы, стягивались под моим контролем в тяжелый ударный кулак в самом центре улицы, готовясь принять на себя основной удар. Подключаясь к локальным узлам связи тех разрозненных отрядов ассимиляторов, что уже несколько часов безуспешно штурмовали подступы к правительственной площади, я ощутил всю тяжесть их положения не как эмоциональный отклик сочувствия, а как резкое, критическое падение пропускной способности тактического канала. Эфир был до отказа забит предсмертными статус-пакетами, безрезультатными запросами на эвакуацию и сухими отчетами о критических повреждениях, которые перегруженный штабной сервер мятежных ученых обрабатывал с убийственной, недопустимой задержкой. Перехватывая эти брошенные на произвол судьбы информационные потоки, я начал плавно, без лишних запросов к верховному командованию интегрировать уцелевших бойцов из соседних секторов в свою непрерывно расширяющуюся архитектуру управления. Так я постепенно превращал хаотичную толпу камикадзе в единый, подчиненный моей воле механизм, застывший в ожидании финального броска. Проспект, по которому неумолимо катилась волна моего разросшегося батальона, некогда представлявший собой широкую триумфальную аллею с изящными развязками, наконец вывел нас к открытому, простреливаемому насквозь пространству. Передо мной, скрытые за тяжелым маревом бушующих пожаров и спорадическим мерцанием истощенных, но все еще активных энергетических щитов, громоздились подступы к центральному, самому богатому и элитному району Адаскополиса. Теперь это была уже не выставка корпоративного тщеславия и вызывающей архитектурной роскоши, а превращенная в ощетинившуюся стволами многоуровневую цитадель преграда, надежно прикрывающая путь к сердцу города. Укрывшись за многослойными баррикадами из армированного феррокрита и наплавленных друг на друга бронепластин, за этими роскошными, но изувеченными войной стенами насмерть стояли прижатые к своему последнему рубежу остатки планетарного Легиона Обороны. Каменный мешок. Мои оптические сенсоры, плавно меняя спектр фильтрации для отсечения густой дымной пелены, бесстрастно фиксировали, как вокруг этой монументальной крепости окончательно смыкается гигантское, состоящее из десятков тысяч моих безмолвных братьев, истерзанное стальное кольцо. Следуя сухой логике позиционного развертывания, я вывел свои отряды на рубеж атаки, методично распределяя тяжеловооруженных ветеранов за остовами сожженной техники и рухнувшими перекрытиями уничтоженных зданий, органично вплетая свой батальон в общую, застывшую перед броском линию осады. Воздух на передовой, раскаленный от непрерывных плазменных залпов, дрожал физически ощутимой вибрацией, густо пропитанный озоном, едкой строительной пылью и сладковатым запахом сгоревшей органики, а локальная командная сеть буквально стонала от колоссального напряжения сотен покорных разумов, ожидающих приказа умереть. Мы стали неотъемлемой, смертоносной частью этого грандиозного механизма подавления, но, в отличие от слепо повинующихся алгоритмам мятежных ученых сородичей, мой сохраненный человеческий опыт кристально ясно осознавал всю глубину и тяжесть предстоящей развязки. Кольцо осады сжалось до предела, превратив фронт в исполинскую пороховую бочку, замершую в преддверии единственной искры. *Возникает вопрос: почему главный космопорт столицы, обслуживающий гражданских и грузы, находится снаружи климатического купола, на адском холоде? Логичнее было бы сажать корабли через шлюзы внутрь, либо сделать крытые терминалы. Но судя по каноничным изображениям все именно так и располагается. Возможно, местные боятся выхлопов от кораблей?