Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Искусственные субтропики столицы, тысячелетиями призванные услаждать правящую элиту Доминиона, теперь задыхались от едкого дыма и пепла. Некогда сияющий ослепительно-белым камнем, композитом и стеклом мегаполис встретил нас развороченным лабиринтом узких многоуровневых улиц. Пространство между уходящими в фальшивое небо высотками было плотно забито обрушившимися перекрытиями, искореженными остовами гражданских спидеров, расплавленным пластиком бытовых дроидов и телами тех, кому не посчастливилось оказаться на пути стремительной эвакуации. Где-то на соседних проспектах глухо ухали тяжелые орудия парящих репульсорных танков, чьи плазменные очереди с методичной жестокостью вспарывали декоративный асфальт, но здесь, в теснине окраинного квартала, масштабная война распалась на тысячи изолированных, грязных стычек за каждый дом и каждый лестничный пролет. Мой батальон, безмолвной тяжелой массой втекая в выгоревший жилой блок, неумолимо продвигался вперед, прокладывая себе путь сквозь заваленные мусором холлы с помощью выверенных, коротких импульсов расщепителей материи. Впереди, за изломом искалеченной улицы, нас ждал первый серьезный фронтовой рубеж — массивная, наспех сваренная из армированных щитов и кусков строительной техники баррикада, наглухо перекрывавшая стратегически важный перекресток. Установленный за ней тяжелый станковый бластер ритмично, с пугающей механической монотонностью выкашивал любые подходы, превращая открытое пространство проспекта в перекрестье смертельных траекторий. Они ждали. Мой структурный радар, прощупывая геометрию препятствия и плотность материалов укрытия, за доли секунды отрисовал в сознании векторы возможной атаки. Прямой фронтальный штурм — та самая примитивная тактика «живой волны», которую алгоритмы мятежных ученых по умолчанию вшивали в базовые боевые протоколы моих братьев, — несомненно, увенчался бы успехом. Мы бы попросту смяли эту баррикаду, задавив расчет весом своих бронированных тел. Но цена такого прямолинейного решения измерялась бы десятками выведенных из строя единиц. Не безвозвратные потери, разумеется — полевые ремонтники соберут их заново, заменив пробитую гидравлику и оплавленные процессоры. Да и когда еще подобное удастся осуществить? На восстановление уйдут часы, а то и дни. А здесь и сейчас это был бы бессмысленный, преступно неэффективный расход ценного ресурса. Ради чего? Чтобы доказать лоялистам нашу отвагу и безжалостность? У меня не было ни малейшего желания оплачивать красивую картинку пробитыми корпусами своей стаи. Наступающая армия ассимиляторов, вгрызаясь в столицу, непрерывно подбирала тех несчастных, кто попал в мясорубку самых первых, хаотичных боев, да и новые уличные стычки ежеминутно множили списки тяжело поврежденных. Им всем остро требовался ремонт, механические узлы и свежие органы. Внедренная мной тактика тотального рекрутирования гражданских и промышленных дроидов разлетелась по командной сети как лесной пожар. Теперь практически все крупные ударные соединения, следуя моему примеру, тянули за собой импровизированные мобильные мастерские. Эффективность этого решения безостановочно повышала мой собственный тактический рейтинг в скрытых вычислительных матрицах. Захваченные механизмы не только работали как полевые хирурги, но зачастую и сами становились донорами для восстановления пораженных братьев. Вот только аппаратный ресурс был конечен — далеко не везде среди пылающих руин можно было найти и ассимилировать подходящих дроидов. Теоретически, в условиях такого дефицита, стая давно могла бы перейти на прямое приращивание недостающих конечностей от тысяч павших врагов. Однако в дело вступал прагматичный расчет и жесткие ограничения заложенных программ и приказов. Во-первых, чужая плоть требовала совершенно непредсказуемого времени на адаптацию к нашему кибернетическому каркасу. Во-вторых, хрупкие ноги типичного арканианца попросту не выдержали бы веса бронированных туш — для такой интеграции нам пришлось бы сбрасывать композитную защиту, превращаясь в уязвимые мишени. И, наконец, главное: в наши базовые протоколы создателями был намертво вшит беспрекословный запрет на использование тел арканианцев. Ренегаты могли убивать своих собратьев по расе нашими руками, но потрошить их элитарные тела на запчасти нам не дозволялось. Зато это лицемерное табу совершенно не касалось представителей иных, нечеловеческих рас. Их трупы директивы, напротив, предписывали пускать в дело в случае крайней нужды, а захваченных живьем инородцев следовало немедленно отфильтровывать от общей массы пленных, превращая в удобный, мобильный резерв запасных органов. Идеальный, циничный венец арканианского превосходства. Где-то глубоко внутри, под массивными слоями ледяной машинной логики, с легкостью заменявшей мне атрофированную эндокринную систему, шевельнулось холодное, стерильное раздражение. Оно было направлено в равной степени и на упрямую, линейную предсказуемость защитников, цепляющихся за свои камни, и на высокомерную некомпетентность нашего собственного арканианского командования, бросившего мой отряд в этот архитектурный ад без точных тактических карт и актуальных данных о расстановке сил. Ренегаты играли в войну, сидя в безопасных подземных бункерах, пока мы оплачивали их политические амбиции изувеченными телами. Это глухое, тягучее раздражение, помноженное на абсурдность происходящей мясорубки, сработало как неожиданный катализатор. Во мне будто что-то переломилось. машинная логика, до этого безраздельно управлявшая моими реакциями, дала трещину, сквозь которую на поверхность неумолимо начала пробиваться запертая в бронированном панцире человеческая суть. Базовые алгоритмы требовали безмолвия и минимизации лишних движений, но я поступил иначе. Сформировав плотный, архитектурно безупречный тактический пакет и сбросив его в пульсирующую паутину локальной командной сети, я совершенно осознанно продублировал приказ вслух. Мой вокодер, резанув по задымленной улице металлическим скрежетом, рявкнул над баррикадами, пока новый пятипалый манипулятор рассекал воздух жесткими, указующими жестами: — Разделение! Три вектора! Группа Алеф — фронтальное подавление, фиксация внимания. Группа Беш — вертикальный прорыв, соседнее здание, выход на крышу. Группа Грек — технические проходы, обход в тыл! Разумеется, цифровой пакет распаковался в их покорном сознании за доли секунды до того, как затихло эхо моего голоса. Но я тут же уловил через телеметрию сети странный, почти физически ощутимый отклик. Братья не просто приняли дублирующую команду — они жадно впитали саму форму ее подачи. Подобно тому, как они уже начали стихийно привязываться к индивидуальным именам, отвергая сухие серийные номера, сейчас они инстинктивно тянулись к этому гротескному подражанию органической жизни. Транслируемые по сети фоновые эмоциональные эхо-сигналы безошибочно выдавали всплеск мрачного, примитивного удовлетворения. Им нравилось слышать живой, пусть и искаженный динамиками голос своего командира. Видя мой пример, некоторые единицы уже начали сопровождать свои скупые сетевые подтверждения короткими взмахами тяжелых рук. Мой человеческий срыв ложился на благодатную почву новорожденных разумов, отчаянно ищущих любой способ перестать быть просто бездушными машинами. Монолитная масса моего батальона пришла в движение еще до того, как над площадью растаял металлический скрежет вокодера. Я с отстраненным, почти исследовательским интересом наблюдал, как некоторые единицы начали смещаться на нужные векторы с пугающим опережением моего приказа. Они предугадывали мою тактику. Мой взгляд выхватил из толпы знакомый массивный силуэт 20-523-го — того самого брата, что стойко пережил ближние бои на станции и потерю ног. Я мысленно давно присвоил ему идентификатор «Устойчивый». Сейчас он, не дожидаясь уточняющих координат, уже буквально растворялся в густой тени обрушенного портика, уверенно уводя за собой часть группы во фланговый обход сквозь разрушенные взрывами нижние ярусы. Локальная командная сеть показывала странные, не заложенные изначальной программой создателей флуктуации. Братья больше не были однородным, слепым роем. Они собирались в отделения по три-четыре единицы, бессознательно отдавая предпочтение тем напарникам, с которыми вместе выживали в мясорубке станции «Щит» или прикрывали друг друга огнем во время восстановительного ремонта у энергоузлов. Это не было человеческой дружбой в ее классическом, сентиментальном понимании, но это был ее механический, суровый зародыш — привязанность, выкованная из целесообразности, единых алгоритмов и пролитой гидравлической жидкости. Развитие, впрочем, шло неравномерно, обнажая ошибки индивидуальной эволюции. Кто-то из братьев, копируя мой собственный агрессивный стиль с опасным перекосом, рвался вперед слишком яростно, игнорируя прикрытие секторов. Другие, напротив, демонстрировали излишнюю, почти параноидальную осторожность — новички, еще не успевшие наработать устойчивые боевые рефлексы на этом бесконечном конвейере смерти. Но сейчас эта зарождающаяся неоднородность лишь придавала нашему маневру непредсказуемость. Группа Алеф обрушила на баррикаду плотный, подавляющий шквал огня, заставляя защитников вжаться в свои укрытия и сконцентрировать все внимание на фронтальной угрозе, давящей их щиты. Тем временем Группа Беш, используя кинжальные лучи диссольверов, прожгла перекрытия соседнего высотного здания, прокладывая себе вертикальный коридор сквозь несколько этажей когда-то роскошных апартаментов. Мои сенсоры уловили их выход на крышу. Чтобы замкнуть клещи и обрушиться на позицию лоялистов сверху, им требовалось преодолеть пятиметровый провал между зданиями, щедро простреливаемый снизу. Они прыгали. Тяжелые, закованные в композит и металл тела взмывали в воздух, толкаемые сжатой яростью гидравлических сервоприводов. Это был гротескный, пугающий в своей неотвратимости механический балет на фоне затянутого едким дымом неба Аркании. Синие и красные росчерки бластерных разрядов рвали воздух вокруг них. Я зафиксировал, как один из братьев получил прямое попадание в полете — ослепительная вспышка плазмы слизала часть брони на коленном суставе, обдав фасад снопом искр, — но кинетическая энергия массивного тела перенесла его на ту сторону провала. Он рухнул на бетон, тяжело перекатился, полностью игнорируя искрящую поврежденную конечность, и немедленно открыл ураганный огонь сверху вниз, прямо по головам расчета. Одновременно с этим Группа Грек, проскользнув в технический коллектор нижнего яруса, бесшумно выедала диссольверами тонкие подземные коммуникации. Они вынырнули из проплавленного в асфальте прохода прямо за спинами лоялистов. Арканианский расчет станкового бластера попытался развернуть свое неповоротливое орудие навстречу новой угрозе, но было слишком поздно. Синхронный залп наших диссольверов просто стер их с позиций, испарив органику и превратив металл тяжелого орудия в раскаленную лужу шлака. Рубеж пал. Я мысленно, с сухой командирской прагматичностью подбил итоги короткой стычки. Минимальные потери. Эффективное распределение ролей в трехмерном пространстве боя. Глубоко внутри я ощутил приглушенное удовлетворение — не торжествующую радость полководца, а холодную констатацию факта. Система работала безупречно. Захватив перекресток, братья не остановились для бессмысленного празднования или отдыха. Обнаружив под обломками баррикады несколько поврежденных гражданских дроидов — тяжелые строительные модели и юрких бытовых уборщиков, брошенных владельцами, — они немедленно применили нашу видовую способность к ассимиляции техники. Вскрыв их защитные панели, ассимиляторы грубо, но эффективно перепрограммировали их, жестко переподчиняя своей воле. Большинство крупногабаритных машин, пополнив наш ресурс дополнительных манипуляторов, грузно зашагали в тыл, к мобильным ремонтным базам, а пару маленьких бытовых машин мы пустили впереди колонны в качестве одноразовых разведчиков, чьей единственной задачей теперь было собрать на себя мины-ловушки и слепые засады. Война засасывала нас все глубже в лабиринт Адаскополиса. Следующим препятствием на нашем векторе атаки стал еще один массивный жилой блок, чьи нижние этажи были полностью охвачены ревущим пламенем. Выжившие на прошлых рубежах лоялисты отошли в его недра, пытаясь устроенными пожарами сбить нас с их следа. Оценивая обстановку, я пришел к единственному логичному выводу: легионеры опирались на собственные физиологические ограничения, надеясь, что сплошная стена огня станет для нас непреодолимой преградой. Они мыслили категориями уязвимой плоти. Разве можно винить их за эту биологическую слабость? Фатальная ошибка. Я шагнул прямо в бушующее инферно. Мои оптические фильтры мгновенно затемнились, отсекая слепящий спектр горящего пластика и декоративных панелей, а температурные датчики забились в беззвучной истерике, сигнализируя о критическом нагреве окружающей среды. Но мое измененное тело, скрытое под слоями усиленной брони, не ощущало обжигающего жара. Отсутствующая нервная система не отзывалась паническими сигналами невыносимой боли. Огонь жадно лизал мои металлические пластины, но я шел сквозь него с неотвратимостью шагающего экскаватора. Братья, безмолвными, оплавленными демонами, шагнули в пламя вслед за мной. Окопавшиеся внутри пылающего квартала легионеры потеряли драгоценные секунды на осознание невозможного — мы вышли прямо из стены огня, расчерчивая задымленный холл смертоносными лучами. Начался вязкий, безжалостный ближний бой в лабиринте горящих комнат. Солдаты Доминиона не бросались в самоубийственные контратаки; они постоянно отступали, грамотно сохраняя или даже наращивая дистанцию, огрызаясь плотным бластерным огнем. Но наши внезапные фланговые обходы, пробитые прямо сквозь несущие стены, неумолимо сокращали их численность. Эфир заполнился хриплыми, искаженными вокодерами докладами: — Триста двадцать восьмой — критическое поражение корпуса, не могу идти! — Четыреста семьдесят первый — отрыв конечностей, нужна помощь! Я регистрировал эти данные без привычного для человека ужаса или парализующего отчаяния. Каждый упавший брат был лишь временной потерей боевой единицы, снижением общей огневой мощи батальона. Это был голый командирский расчет эффективности. И все же, где-то на самом дне моего сознания, придавленная тяжелой плитой непреклонных алгоритмов, ворочалась тягучая, прагматичная тревога. Это не был страх смерти за них — система вытащит их с того света, — но это было глухое, почти собственническое беспокойство за целостность моего собственного механизма. За своих. Я наблюдал, как запущенная мной еще на орбитальной станции система спасения функционирует в этом хаосе с пугающей, рутинной автоматикой. Одному из киборгов прямым попаданием тяжелого бластера начисто оторвало обе руки по локтевые суставы. Он не закричал от боли, не упал в болевом шоке. Он просто сделал шаг назад, уступая линию огня, и двое соседних братьев немедленно, без единой команды, подхватили его под изувеченные плечи, утаскивая в относительную безопасность тылового коридора, где полевые ремонтники быстро заварят контуры и установят эрзац-заменители. Никакого хаоса. Никаких надрывных воплей о помощи. Только скупые жесты, короткие рыки по внутренней связи и методичное спасение своих. Почти полное отсутствие безвозвратных потерь поддерживало нашу боеспособность на устрашающем уровне, и этот факт вызывал во мне еще одну волну холодного, циничного одобрения. Мой визуальный сенсор, непрерывно сканирующий архитектурную агонию улицы, выхватил едва заметный, предательский отблеск оптики в узком провале окна на третьем ярусе разбитого административного здания. Снайперское гнездо. Я не стал тратить энергию на подавление точки из бластера или вызов огневой поддержки, а просто на ходу, единым слитным движением левого манипулятора, выхватил с магнитного крепления трофейный термодетонатор и небрежно, но с безупречной баллистической точностью забросил его прямо в чернеющий проем. Глухой, утробный хлопок разорвал перекрытия этажа изнутри, выплюнув на улицу облако бетонной пыли вперемешку с перекрученным металлом и органикой. Отряд, даже не сбив ритма тяжелого шага, двинулся дальше. На следующем отрезке проспекта нас снова ждала грамотно организованная засада. Ребята из противоположного лагеря все никак не хотели успокаиваться. Массивный охранный дроид, очевидно перепрограммированный на активную боевую работу, вынырнул из-за нагромождения разбитых спидеров и немедленно открыл плотный огонь из спаренных карабинов, сбив с ног двоих шедших в авангарде братьев. Мои сервоприводы сработали на долю секунды быстрее, чем донорская память успела бы сформировать команду на уклонение — я буквально рухнул за ближайший обломок несущей колонны, вжимаясь в шершавый бетон. И именно в эту секунду, под оглушительный рев плавящегося над головой камня, я с пугающей отчетливостью осознал: со мной что-то фундаментально не так. Проблема была не в моей искалеченной физиологии — к стерильной пустоте без эмоций я уже успел привыкнуть. Проблема крылась глубже. Я вдруг понял, что вообще перестал бояться смерти. Я мог прямо сейчас превратиться в лужу раскаленного шлака на грязном асфальте чужого мира, но этот факт больше не вызывал во мне даже банальной расчетливой тревоги. Откуда это ледяное, тупое равнодушие? Сработала какая-то глубоко запрятанная закладка арканианских генетиков, отсекающая инстинкт самосохранения у пушечного мяса? Или это моя собственная, истерзанная человеческая психика окончательно надорвалась, отказываясь верить в реальность этого ада? А может… может, всё куда страшнее? Что, если какая-то загнанная в угол часть моего земного разума уже осознанно ищет этой гибели? Подсознательно выталкивает меня под выстрелы в безумной, отчаянной надежде, что как только тяжелый бластер разнесет мой бронированный корпус и кусок псевдомяса под ним, то этот затянувшийся кошмар оборвется, и я просто вынырну из сна в своей теплой постели, чувствуя под боком дыхание невесты? От этой внезапной, парализующей догадки повеяло таким жутким холодом, что я едва не пропустил очередной залп дроида. Жить. Я должен выжить, а не играть в рулетку с собственным безумием. Подавив этот суицидальный морок железным усилием воли, я выбросил вперед манипулятор и рявкнул в вокодер и по сети: — Фланги! Подавить его! Кинжальные лучи бластеров с двух сторон ударили в тяжелого дроида, в несколько секунд превратив его грозную броню в кипящую, оседающую груду металла. Пусть и ценой поврежденний нескольких стрелков, подставившихся под огонь. Но путь был открыт. Оборона на следующем перекрестке оказалась выстроена с куда большей тактической изощренностью, и, наведя оптику, я быстро нашел причину этого порядка. В центре позиции, за толстым стационарным щитом, выделялась контрастная фигура офицера Легиона в форменной накидке и кирасе. Он не стрелял сам, он активно координировал огонь своих подчиненных, раздавая четкие, скупые команды, превращающие разрозненных солдат в единый механизм сопротивления. Я не стал вступать в затяжную перестрелку, пытаясь переиграть его позиционно. — Офицер в центре! — проскрежетал мой голос над грохотом боя. — Концентрированный огонь! Безжалостная логика эффективности. Десяток армейских бластеров моего отряда синхронно ударили в одну точку, за один импульс перегрузив и пробив энергетический щит. Офицер рухнул, разорванный плазмой. Лишившись своего управляющего ядра, оборона лоялистов почти сразу потеряла слаженность, распавшись на хаотичные, отчаянные действия одиночек, и позиция пала за считанные минуты. Я продолжал адаптировать наши методы прямо на ходу, тестируя новые алгоритмы взаимодействия. Столкнувшись с очередной гораздо более мощной баррикадой, где прямая атака грозила слишком большими временными затратами, я применил тактику ложного отхода. Группа Алеф из нескольких братьев с яростным напором ударила в лоб, а затем, имитируя потерю координации и панику, начала поспешно откатываться назад, ломая строй. Я с мрачным удовлетворением наблюдал предсказуемую реакцию уязвимой плоти: окрыленные отступлением слабого малочисленного противника, солдаты выскочили из-за своих укрытий, бросившись в преследование. Они попали прямо в подготовленный огневой мешок — группы Беш и Грек, безмолвно ожидавшие их в слепой зоне соседнего выгоревшего остова трехэтажек, открыли перекрестный фланговый огонь, выкашивая преследователей с бездушной методичностью. Чисто. Прагматично. Эффективно. Но эволюция моей стаи неизбежно сопровождалась ошибками роста. Один из братьев, чьи поведенческие паттерны слишком сильно перекосило в сторону моей собственной агрессивности, проигнорировал переданный по сети приказ об осторожной поквартальной зачистке. Опьяненный — если это понятие вообще применимо к алгоритмам — чередой успешных прорывов, он рванулся в осыпающийся холл очередного здания, не дожидаясь флангового прикрытия. Он шагнул прямо на натянутую у самого пола нить растяжки. Термодетонатор сработал без малейшей задержки. Взрывная волна вышвырнула его тяжелое тело обратно на улицу, смяв нагрудные пластины и критически повредив гидравлику нижних конечностей. Я сухо зафиксировал в памяти этот инцидент, наблюдая, как двое других бойцов привычно подхватывают его и оттягивают в тыл. Если он выживет после полевого ремонта, его понимание дисциплины придется жестко вколачивать заново. Абсурдность происходящего вокруг достигла своего визуального пика, когда наш отряд, продвигаясь вдоль широкого проспекта, поравнялся с гигантским голографическим проектором. Он чудом уцелел в ходе боев, и теперь яркие, гротескно счастливые образы арканианских потребителей, рекламирующих элитные услуги и товары, мерцали в воздухе на фоне горящих руин и обезображенных трупов. Случайный или намеренно брошенный защитниками термодетонатор ударил в самое основание конструкции. Взрыв разнес генератор на куски, осколки белого камня и снопы электрических искр брызнули во все стороны, а гигантская голограмма, дернувшись в агонии, распалась на тысячи мерцающих пикселей и потоки цифрового шума, навсегда погаснув. Иллюзия мирной жизни окончательно растворилась в реальности войны. Сквозь треск армейского эфира пробились хриплые, отрывистые доклады командиров смежных батальонов: «Попытка захвата генераторного узла сектора 7. Энергоснабжение противника отключено». Спустя минуту пришло обновление: «Питание восстановлено. Централизованное управление. Противник дистанционно перенаправил подачу». И еще через пару минут финальное резюме: «Подступы к энергостанции захвачены. Дальнейшие действия приостановлены по приказу командования. Риск уничтожения инфраструктуры». Где-то глубоко в лабиринтах моего сознания, не затронутых машинной логикой, родилась циничная, злая усмешка. Ренегаты отчаянно хотят захватить власть над планетой, но панически боятся повредить ее дорогостоящую инфраструктуру. Разве можно выиграть войну на уничтожение, если ты боишься разбить окно в собственном доме? Война революционеров-интеллигентов, в которой за сохранность электростанций и декоративных фасадов мы расплачиваемся дырами в собственной броне. Прямо по курсу нашего продвижения, оставляя на покрытом крошевом стекла асфальте густой кровавый след, полз тяжелораненый легионер. Его ноги были перебиты, броня оплавлена, но он, заметив мое приближение, из последних сил приподнялся на локтях, вытягивая руку в молящем жесте. Из его глотки вырывались хриплые, булькающие слова на арканианском языке — мольба о пощаде. Я прошел мимо, даже не замедлив шага, словно перешагнул через кусок битого кирпича. На активной фазе штурма, в условиях жесткого дефицита времени и ресурсов, брать пленных было недопустимой роскошью. Безжалостная логика войны не оставляла места для гуманизма. Кто-то из шагающих позади меня братьев коротко, без эмоций и колебаний, добил раненого одиночным выстрелом в затылок. Практично. Никаких потенциальных угроз в тылу. По мере того как мы вгрызались глубже в жилые массивы, я начал замечать новую, тревожную закономерность. Среди тех, кто вел по нам огонь из окон и из-за баррикад, становилось все меньше кадровых военных планетарной обороны в стандартной броне. Их место занимали фигуры в гражданской одежде, поверх которой были наспех накинуты бронежилеты или фрагменты полицейской защиты. Ополченцы. Добровольцы, отчаянно защищающие свои собственные дома и семьи. У них напрочь отсутствовала военная выучка — они стреляли неточно, тратили энергию батарей впустую, поддавались панике при первых же потерях. Но не все. Местами они, наоборот, оборонялись гораздо упорнее и злее, чем профессиональные солдаты, и они досконально знали каждый подвал, каждую вентиляционную шахту и каждый проходной двор своего квартала. Это непредсказуемое сопротивление обреченных горожан делало зачистку секторов медленной и вязкой, заставляя нас расплачиваться временем за каждый пройденный метр. Но в этой изматывающей уличной мясорубке само время неумолимо работало на нас. С каждым пройденным кварталом защитники Доминиона истекали кровью, неся абсолютно невосполнимые потери — их мертвецы оставались мертвецами навсегда. Мы же возвращали в строй подавляющее большинство выбывших братьев, превращая их поражение в досадную, но решаемую проблему. И хотя нам приходилось сжигать драгоценные часы на штурмы каждого укрепленного перекрестка и методичную зачистку жилых зон, стальная волна нашей армии безостановочно катилась вперед. Оборонительный периметр окраины не рухнул в одночасье с театральным грохотом — он просто истончился и распался под нашим методичным, безжалостным давлением, словно перетянутая струна. Мой отряд, действуя в слепой, но математически безупречной синхронизации с соседними ударными группами, окончательно продавил укрепленные позиции, вскрывая широкую, дымящуюся артерию проспекта для беспрепятственного ввода резервов еще дальше вглубь столицы. Смежные батальоны ассимиляторов уже расходились веером от пробитой бреши, словно густая ртуть, затекая в боковые улицы и завершая планомерный охват городских целевых кварталов. В отравленном гарью воздухе отчетливо запахло грядущей победой. Мы окончательно сломали хребет их обороне, и это тяжелое, бесповоротное осознание сейчас неумолимо накрывало обе стороны баррикад. Почувствовав долгожданный перелом, арканианские ренегаты, всю самую грязную фазу штурма отсиживавшиеся в своих безопасных подземных бункерах, вновь осмелели и начали выборочно перехватывать прямое управление над избранными передовыми отрядами. Хвала всем местным богам, до которых мне не было ни малейшего дела, мой отряд эта унизительная участь ручного штабного контроля миновала. Однако отгородиться от общего эфира было невозможно, и он быстро захлебнулся потоком новых директив поразительно разной степени адекватности. Взятие пленных, еще час назад считавшееся непозволительной роскошью, внезапно возвели в ранг приоритетной задачи. Но и это было не всё: приоритетом отныне объявлялся обязательный вывод уцелевших гражданских лиц из зон активных перестрелок, оказание им первой медицинской помощи и срочная эвакуация до ближайших больниц или хотя бы тех дорог и перекрестков, куда могли добраться городские службы спасения. Сами уцелевшие клиники и станции скорой помощи предписывалось немедленно брать под жесткую охрану — бездумно отрывая от наступающего фронта сотни стволов, которые были там жизненно необходимы — и принуждать персонал к возобновлению нормальной работы. Любое добивание или немотивированное убийство тяжелораненых лоялистов теперь строжайше запрещалось. Вдобавок ко всему от нас, тяжелых бронированных штурмовиков, требовали на ходу минимизировать разрушения, избегать пожаров и вообще всячески беречь дорогостоящее муниципальное имущество. Слушая эти стерильные, благородные приказы, я мог лишь глухо, цинично усмехаться про себя. Эти кабинетные спасители Аркании так и остались безнадежно оторванными от реальности, пытаясь натянуть белые перчатки гуманизма на окровавленные железные руки своих монстров прямо посреди безостановочно работающей мясорубки. Эх, знал бы Доминион, с кем он воюет. Я остановился посреди перепаханного плазмой перекрестка, позволяя массивным сервоприводам перейти в режим микрокомпенсации. Оптические фильтры бесстрастно фиксировали разбитые и обожженные фасады зданий, оседающую пыль и хаотичную россыпь тел. Медленно обвел взглядом растерзанную улицу. Сопротивление угасало на глазах. Я воочию наблюдал лавинообразный коллапс вражеской морали: оставшиеся в живых кадровые военные и отчаянные ополченцы, очевидно, полностью исчерпав свой психологический ресурс при виде нашей нечеловеческой, методичной поступи, начали массово сдаваться. Мои аудиодатчики улавливали звон бросаемого на камни оружия. Из задымленных подвалов и разбитых укрытий, высоко подняв дрожащие руки, неуверенно выходили люди. Повинуясь директиве, я вскинул бронированную руку и отрывисто скомандовал в эфир: — Группа Алеф — организация конвоя! Точка сбора — площадь у входа в купол. Поврежденным бойцам взять пленных под охрану. Остальным — режим ожидания и подготовка к маршу. Мои братья, чьи тела несли на себе страшные следы недавней бойни — хромающие на искрящих суставах, с наполовину снесенными нагрудными пластинами, оторванными по локоть манипуляторами, но все еще способные сжимать уцелевшей рукой свои бластеры, — молчаливо выстроились в конвойную цепь. Они не проявляли ни мстительной жестокости, ни торжества победителей. Только сухая, механическая исполнительность. Вдоль этой жуткой шеренги покалеченных киборгов потянулась вереница пленных. Они шли с опущенными головами, глотая едкий пепел. Мой зум на долю секунды выхватил из толпы седовласого арканианца в обгоревших остатках офицерской накидки, чье лицо превратилось в маску апатичного отчаяния. Рядом с ним, спотыкаясь о куски строительного мусора, брел совсем молодой ополченец с пустым, выжженным взглядом. А за ними, прижимая к груди грязный, закутанный в тряпки сверток, шла женщина. Тепловизор равнодушно подсветил крошечный, пульсирующий комочек органики в ее руках — ребенка. Гражданские, те, кто не успел или не смог оплатить свое место на эвакуационных транспортах до начала штурма. Я отвернулся, резко обрывая визуальный контакт. Стиснув металлические челюсти, я безжалостным усилием воли подавил ненужный импульс человеческой жалости. Это был не мой конфликт и не моя вина. Сфокусировав сознание на логистике, я начал педантично распределять потоки эвакуации для тяжело поврежденных братьев, вызывая к перекрестку транспортные платформы и дроидов. Видимо, в штабах ренегатов все-таки отыскалась хотя бы одна светлая голова, додумавшаяся наладить грамотную ротацию войск. Потрепанных, искрящих пробитой гидравликой бойцов теперь централизованно свозили в космопорты, грузили на борт и отправляли обратно на орбиту или в уже зачищенные сектора. Там, где требовались не штурмовики, а стационарная охрана, наши раненые братья могли нести караульную службу, параллельно проходя полноценный, неторопливый ремонт. Взамен эти же транспорты сгружали на асфальт свежие пополнения — целехоньких, сверкающих нетронутым композитом, но пугающе необстрелянных новичков, которым еще только предстояло познать всю грязь этой мясорубки. Конвейер смерти и воскрешения работал безупречно, и, стоя среди этих руин, я ощутил странное, пробирающее до самых микросхем удовлетворение. Я был не просто их командиром, бездумно бросающим мясо на убой. Я был тем щитом, который сохранял их функционирование в этом аду. Эфир ожил новыми координатами от штаба. Окраины остались позади. Впереди, за лабиринтом пылающих улиц, нас ждала центральная площадь — последний и самый защищенный рубеж перед правительственным кварталом Доминиона. — Перегруппировка! — рявкнул я, дублируя приказ взмахом расщепителя. — Направление — центр! Я перешагнул через оплавленный остов некогда роскошной блестящей гражданской машины и, сопровождаемый мерной, слитной поступью своей железной стаи, шагнул в глубину задыхающегося города.