Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Я гнал свой батальон вперед, отдавая хриплые, злые команды вслух через вокодер и лишь подкрепляя их рублеными мысленными посылами для стаи, но за внешним ледяным спокойствием моего тяжелого бронированного корпуса скрывалось пульсирующее раздражение. Каждая потерянная в этих бесконечных стычках единица отзывалась в разуме неприятным уколом чужой некомпетентности. Вот боец под позывным Креш откровенно замешкался на выходе из укрытия, получив заряд плазмы в плечевой сустав. А боец с позывным Дорн даже не попытался использовать рухнувшую стену как щит, из-за чего теперь его оплавленный торс волокли в тыл санитарные группы. Чего они ждали? Что вражеские снайперы проявят благородство? Тактика защитников читалась с кристальной ясностью, лишенной всякого полководческого изящества, ведь регулярных частей им катастрофически не хватало, и потому легионеры Доминиона выстраивали жидкие кордоны на ключевых перекрестках, все больше и больше разбавляя свои поредевшие ряды откровенным пушечным мясом. Очередной такой рубеж открылся перед моим взглядом, когда мы, проломив расщепителями глухую стену одного элитного торгового пассажа, вышли на широкую, залитую пыльным полумраком площадь. В самом ее центре, чудом уцелев после предыдущих обстрелов, возвышалась монументальная статуя какого-то пафосного арканианца из прошлых эпох, который величественным жестом указывал в фальшивое небо купола, словно призывая на наши металлические головы гнев древних богов. У подножия этого архитектурного абсурда замер тяжелый репульсорный танк, хищно покачивая массивным носом в полуметре над изрытым асфальтом, а на флангах ощетинились стволами два станковых бластера, надежно укрытые за бетонными блоками и стальными балками. Они собирались дорого продать свои жизни. Я внимательно вглядывался в ряды обороняющихся, отмечая про себя этот обреченный на провал винегрет из разношерстных сил, где лишь малая часть бойцов щеголяла в настоящей сияющей броне планетарного легиона. Эти кадровые военные, рассредоточившись за укрытиями, отрывисто выкрикивали команды, пытаясь хоть как-то координировать толпу корпоративных охранников в черных униформенных комбезах с золотыми логотипами и простых ополченцев, многим из которых не досталось даже бронежилета. Мой взгляд через бинокль невольно выцепил за одной из баррикад двух человек, которых безошибочно выдавало напряженное, почти болезненное сходство лиц — отца и совсем еще юного сына, судорожно сжимавших в руках тяжелые армейские излучатели. Они жались друг к другу, инстинктивно ища спасения там, где его не могло быть по определению, и этот мимолетный штрих человеческой трагедии на мгновение резанул по моему сознанию, прежде чем прагматичная логика выживания окончательно задвинула бесполезную эмпатию на задворки разума. Разве я мог позволить минутной слабости погубить мою собственную стаю? Входящий импульс по командной сети сухо констатировал готовность смежных подразделений к началу синхронной атаки с трех направлений, и я немедленно трансформировал этот бездушный электронный сигнал в хриплый, лязгающий рык вокодера. — Основная группа, прямой прорыв через здания! Снайперская подгруппа — на крыши, давите их огнем сверху! — я с гулким лязгом вогнал бронированный кулак в дверной проем, словно пытаясь физически выместить накопившееся напряжение, чувствуя, как братья за спиной отзываются глухим, подражательным гулом гидравлики, жадно копируя эту сугубо человеческую агрессию. Мы рванули вперед, прошивая насквозь многоярусные торговые этажи, где дезинтеграторы с шипением вгрызались в дорогие интерьеры, превращая мраморные перекрытия, дизайнерскую мебель и несущие стены в ничто, в оседающие облачка раскаленной серой пыли. Движение сквозь этот искусственный лабиринт напоминало бесконечный кошмар: мы то взбирались по обрушенным пандусам на верхние ярусы, то спрыгивали обратно в технические ниши, шаг за шагом выдавливая немногочисленные заслоны противника. Где-то корпоративные наемники панически бросали позиции после первых же выстрелов, предпочитая спасать свои шкуры, а не отрабатывать контракты, но там, где оборону держали закованные в броню легионеры Доминиона, нам приходилось буквально выгрызать каждый метр пространства. Чутье вожака, бьющееся на грани восприятия, безошибочно выхватывало чужую боль в нашей незримой стайной сети — боец Беш потерял подвижность из-за пробитого сервопривода, брат Форн получил критическое оплавление лицевой пластины — но отлаженный механизм эвакуации работал безупречно, мгновенно утаскивая покалеченных братьев в тыл. Машина работала. В тот момент, когда мы ворвались в просторный зал очередного элитного бутика, выходившего фасадом прямо на обороняемую площадь, смежный отряд, заходивший с правого фланга, решил продемонстрировать пугающую, показательную эффектность нашей машинной ярости.. Они не стали искать обходных путей в лабиринте коридоров, а с разбегу, под прикрытием плотного подавляющего огня, вылетели наружу прямо сквозь колоссальное витражное окно соседнего здания. Огромное цветное полотно, изображавшее масштабную историческую сцену из прошлого Аркании, взорвалось тысячами сверкающих осколков, и тяжелые металлические туши ассимиляторов рухнули сквозь этот радужный стеклянный дождь прямо на позиции опешивших защитников. Красиво. И жутко. Я занял позицию у разбитого панорамного проема нашего собственного укрытия, уперев ствол бластера в подоконник, и принялся хладнокровно выкашивать суетящиеся фигурки за баррикадами, когда температурные сенсоры уловили резкое изменение среды. Раскаленный воздух, перенасыщенный плазменными разрядами и едкой гарью от плотного ответного огня легионеров, спровоцировал автоматическую систему пожаротушения, и с уцелевшего потолка бутика на нас обрушились настоящие водопады ледяной воды. Потоки с шипением стекали по моему нагретому корпусу, заливая оптику и смывая налипшую копоть, пока бластерные лучи пронзали эту плотную водяную завесу, создавая сюрреалистичную, завораживающую картину, где красные и синие трассы смерти преломлялись в тысячах стремительно падающих капель. Датчики сигнализировали о критической влажности, но тяжелой шахтерской сборке это было нипочем, и я продолжал хладнокровно координировать огонь. Сквозь эту мерцающую, кипящую от выстрелов пелену мой взгляд выхватил тех самых ополченцев, отца и сына, которые вжались в крошечное, совершенно ненадежное укрытие, не понимая базовых принципов геометрии обстрела. Заряд тяжелой плазмы ударил прямо в грудь старшего, мгновенно сотворив обугленную дыру в его бронежилете, и мужчина тяжело рухнул навзничь, не издав ни звука. Мальчишка — совсем еще ребенок с широко распахнутыми от ужаса глазами — на секунду замер в абсолютном, парализующем шоке, а затем с истошным, беззвучным в грохоте боя криком вскинул оружие, поливая площадь беспорядочным, истеричным огнем отчаяния. Спустя мгновение перекрестный залп расщепителей разорвал его на части, заставив осесть бесформенной кучей рядом с телом отца. Человеческая часть моего разума бесстрастно зафиксировала устранение еще двух боевых единиц противника, но где-то в невероятной глубине сознания, под непробиваемым слоем синтетического прагматизма, холодным лезвием скользнула мысль. Неужели они действительно верили, что этот бессмысленный, обреченный героизм спасет их мир от надвигающейся тьмы? И чем, в таком случае, их слепая вера лучше наших машинных алгоритмов? Чудовищная, не знающая компромиссов жестокость нашего штурма, увенчанная бессмысленной смертью отца и сына, окончательно сломала хребет корпоративным наемникам, которые, наплевав на свои золотые контракты и страх перед трибуналом, побросали громоздкие излучатели и в панике бросились прочь от пылающей площади. Но кадровые легионеры Доминиона, облаченные в прочную матовую броню, даже не дрогнули, профессионально сплотившись вокруг парящего репульсорного танка, чьи сдвоенные орудия так и продолжали систематично уничтожать наши передовые порядки. Ставка на захваченные станковые бластерные установки, которые братья с таким трудом приволокли на огневые рубежи, с треском провалилась: плазменные сгустки бессильно растекались по мерцающим дефлекторным щитам бронемашины, не причиняя ей никакого вреда, пока ответные залпы разрывали корпуса ассимиляторов на куски дымящегося, истекающего синтетической кровью шлака. Их щиты держали удар. А наша броня — нет. Я уже собирался скомандовать тактический отход, до хруста сжимая рукоять излучателя в бессильной ярости, когда очередной тяжелый залп танкового орудия, предназначенный для засевших на крыше снайперов, ударил слишком низко, угодив прямо в основание монументальной статуи арканианца. Величественная фигура, тысячелетиями взиравшая на столицу с надменным превосходством, содрогнулась от чудовищного попадания, пошла глубокими ветвящимися трещинами и с оглушительным, переворачивающим внутренности грохотом обрушилась прямо на центральную баррикаду лоялистов. Многотонная масса расколотого камня и искореженного металла в одно мгновение расплющила укрытие вместе с десятком защитников, подняв в воздух густое, непроницаемое облако едкой бетонной пыли, скрывшей предсмертные крики раздавленных людей. Символичный конец для старого мира. Воспользовавшись этим первобытным хаосом, я мысленно толкнул фланговые группы в атаку, при этом обманчиво-медленно, с показательным безразличием счищая осевшую грязь со своего изуродованного нагрудника, и две волны закованной в металл плоти хлынули на площадь из проломанных стен, окончательно захлопывая стальной капкан окружения. И именно в этот момент, когда исход локальной бойни был окончательно предрешен, автоматика городской сети — или чья-то дрогнувшая рука в далекой диспетчерской — с резким каскадным щелчком, перекрывшим гул боя, вернула к жизни уцелевшие уличные фонари, залив истерзанную площадь неестественно ярким, безжалостным светом прожекторов. В этом театральном, режущем оптику сиянии оставшиеся в живых ополченцы, оглушенные падением статуи и осознавшие свою обреченность, начали массово, словно по какой-то невидимой команде, бросать оружие на искрошенное покрытие и медленно поднимать дрожащие руки вверх. Десятки теней капитулировали перед светом. Легионеры, в отличие от наспех вооруженных гражданских, в плен не сдавались принципиально, но и их отчаянное сопротивление было сломлено в считанные минуты. Добравшиеся до слепой зоны танка ассимиляторы просто закатили под его парящее брюхо трофейные термодетонаторы, превратив неуязвимую машину в пылающий костер, после чего перешли к безжалостной зачистке выживших в ближнем бою. Лишь один офицер в безнадежно исполосованной плазмой броне продолжал вести прицельный, сухой огонь от уцелевшего угла баррикады, покупая своей жизнью время для крошечной горстки гражданских, сумевших ускользнуть в спасительный зев подземного перехода. Он прекрасно понимал, что абсолютно обречен, но не сделал ни единого шага назад, пока концентрированный луч расщепителя не испарил его уставшее тело, оставив на оплавленных камнях лишь черную тень и едкий запах разъеденного асфальта. Ради кого он сейчас умирал, этот безымянный идеалист? Я медленно опустил дымящийся ствол, чувствуя, как где-то в глубине моего химерного сознания шевельнулось мрачное, сугубо человеческое уважение к врагу, который выполнил свой долг, не цепляясь за жалкие остатки жизни. Профессионал до самого конца. Грохот боя оборвался вместе с жизнью последнего легионера, оставив после себя неестественно плотный, звенящий вакуум, сквозь который пробивалось лишь тоскливое шипение остывающего под потоками воды металла. Я глухо прохрипел в эфир приказ о переброске резервов той самой третьей группе, что безнадежно увязла в кровавой мясорубке на нижних коммуникационных ярусах, при этом раздраженно, с демонстративной небрежностью отшвыривая тяжелым кованым сапогом тлеющий обломок чужой кирасы. Сквозь редеющую завесу едкого дыма на площадь, плавно огибая воронки и поваленные колонны, вплыли белоснежные медицинские спидеры с мигающими синими маячками — централизованная служба спасения, которую идеалисты-ренегаты заботливо развернули прямо в тылу наступающих войск. Элитные медицинские дроиды, сверкающие стерильным пластиком, порхали над стонущими ополченцами и гражданскими, бережно укладывая наших недавних врагов на антигравитационные носилки, и, наблюдая за этим гуманистическим абсурдом, я позволил себе испытать приступ холодной, тягучей иронии. Эти высоколобые ученые из командования отвлекали колоссальные ресурсы, транспорт и энергию на то, чтобы спасать жизни арканиан, стрелявших нам в спину, но при этом даже не подумали организовать нормальную эвакуацию для своих собственных искусственных солдат, предоставив нам чинить себя чуть ли не обрезками труб и трофейным хламом. Для них больницы. Для нас — полевой ремонт. Предельно честное разделение на творцов и инструменты. Тяжелый транспортный челнок, разметав остатки стеклянного купола соседнего павильона, с гулом опустился на расчищенный участок площади, выплевывая из своего нутра не только наспех залатанных ветеранов предыдущих боев, но и свежее, только что активированное пополнение, чьи манипуляторы были абсолютно пусты. — Собрать все оружие легионеров! В первую очередь вооружить прибывших! — мой искаженный вокодером голос резанул слух, пока я с подчеркнутым, почти медитативным спокойствием стирал чужую запекшуюся кровь с изящной рукояти остывающего излучателя. Братья немедленно рассыпались по площади, слаженно, без малейшего пиетета перед смертью, выдирая тяжелые, надежные армейские стволы из мертвой хватки павших защитников и передавая их безоружным новичкам. — И вскройте их терминалы. Мне нужны карты обороны и личные датапады офицеров, — добавил я, мысленно ругая себя за то, что прагматичная идея сбора разведданных пришла мне в голову только сейчас, а не на первых рубежах обороны. Впрочем, внешний кордон состоял из бесправного пушечного мяса, не имеющего доступа к серьезным секретам, а вот здесь, на подступах к правительственным куполам, легионеры Доминиона могли оставить ключи от города. Ассимиляторы грубо, с лязгом и скрежетом вскрывали защитные панели коммуникационных узлов, напрямую подключая свои интерфейсные щупы к вражеской аппаратуре и жадно поглощая обрывки тактических схем и кодов доступа, словно воду в пустыне. Моя стая несла потери, но безвозвратный ущерб оставался минимальным, и с каждым захваченным трофеем, с каждым новым массивом данных наша коллективная эффективность только возрастала. Мы становились умнее. И это пугало. В этот самый момент, когда ассимиляция чужих секретов достигла пика, внешний канал связи ожил требовательным, истеричным зуммером. Голос очередного штабного умника из числа ренегатов, искаженный легкой статикой, сухо отчеканил в эфир: «Всем передовым командирам. Темп продвижения недостаточен. Приказываю ускорить атаки на смежные сектора...» Куда гнать? На убой ради красивых графиков в их безупречных датападах? Я медленно перевел дух, инстинктивно имитируя человеческое дыхание, и хмуро прорычал в ответ, намеренно транслируя свое недовольство в общую сеть: «Темп продвижения оптимален с учетом сохранения боеспособности батальона. Безрассудные атаки только увеличат потери без какого-либо стратегического ускорения. Конец связи». Глядя на то, как мои братья замерли над вскрытыми терминалами, жадно, словно губки, впитывая каждое мое слово, копируя эту сдержанную непокорность, я отчетливо осознал тяжесть своей роли. Они перенимали не только тактику боя, они впитывали мой подход к самой концепции выживания. Им критически нужны были жесткие рамки, фундаментальные ориентиры в этом хаосе, иначе их агрессивная, новорожденная инициатива просто сожжет их дотла в первом же серьезном котле. Я прикрыл оптику и мысленно, тяжело и весомо, продавил в нашу общую незримую стайную сеть не приказ, а базовый закон нашего дальнейшего существования. Завет. «Всем боевым единицам. Слушать и фиксировать. Принципы выживания и эффективности. Первое — сохранять себя: вы ценны как боевая единица, а не как расходный материал. Второе — не подставляться: осторожность важнее слепого геройства. Третье — не умирать зря: каждая смерть обязана иметь смысл и цель. Четвертое — беречь и копить силы: мы воюем не один день». Ответа не последовало — братья еще физически не умели облекать концептуальное согласие в сложные словесные конструкции. Но тяжелое, мрачное чувство солидарности, гулким эхом прокатившееся по нашей ментальной паутине, сказало мне больше любых подтверждений. Основа философии нового народа была заложена. Чем ближе мы подбирались к сияющему сердцу Адаскополиса, тем явственнее ощущалось, как неумолимо сжимается кольцо осады, выдавливая остатки правительственных сил в узкий, плотно закупоренный периметр центральных куполов. Я вглядывался в искрящуюся от непрерывных разрывов панораму широких проспектов, где монументальные небоскребы сплетались в единый монолитный бастион, и мое чутье безошибочно фиксировало критическую плотность вражеской обороны на каждый квадратный метр уцелевшего пространства. Лоялисты больше не разменивались на удержание бесполезных окраин, второстепенных площадей и обширных подземных локаций, стягивая все доступные им силы к последнему рубежу, который грозил превратиться для моего батальона в непроходимую стену концентрированной плазмы. Имело ли смысл биться металлической головой в эту сверкающую стену, рискуя растерять потенциал отряда в бессмысленной лобовой бойне? Ответ от командования ренегатов, на этот раз лишенный истеричных ноток и сухой до скрипа, прорвался сквозь фоновый шум эфира именно в тот момент, когда я прикидывал варианты продвижения через многоярусные коммерческие центры. Приказ был лаконичен и предельно жесток в своей тактической прагматичности: оставить попытки поверхностного прорыва, перегруппировать силы и полностью переключиться на глубокие подземные обходы, чтобы вскрыть оборону Доминиона изнутри, словно консервный нож, вспарывающий бронированную оболочку. Я мрачно усмехнулся про себя, понимая, что штабные теоретики наконец-то додумались использовать нашу нечеловеческую выносливость по прямому назначению, загоняя ассимиляторов в исполинское подбрюшье обреченного мегаполиса — в многоуровневые лабиринты подземного города, где под тяжестью поверхностных куполов задыхались промышленные зоны и нищие жилые блоки. Ждали ли надменные арканианские лорды, привыкшие взирать на мир с высоты своих сверкающих шпилей, что их закономерная гибель придет снизу, поднявшись из мрака архитектурного и социального дна? — Всем боевым единицам, меняем маршрут, — мой синтезированный вокодером голос гулким металлом ударил по площади, пока я медленно, с показательной издевкой салютовал стволом чужого излучателя далекому, затянутому дымом куполу. — Ищем спуски в технические уровни. Мы уходим под землю. Моя стая, безмолвно и пугающе синхронно повинуясь этому приказу, сменила направление, тяжелыми бронированными волнами стекаясь к зияющим провалам вентиляционных шахт, разбитым шлюзам транспортных магистралей и грузовым лифтам. Стальная удавка осады продолжала давить на горло столицы с неумолимостью гравитационного коллапса, но теперь острие нашего удара окончательно сместилось во мрак, где в тесных, переплетенных лабиринтах подземных коммуникаций нас ждала совершенно иная, еще более жестокая и вязкая война без права на отступление. Мы спускались в ад, чтобы выпотрошить этот город до самого фундамента.