Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Мы спускались всё ниже, шаг за шагом оставляя позади задыхающуюся в едком дыму поверхность Адаскополиса и погружаясь во внутренности планетарной столицы. Здесь скрывался настоящий город — исполинский, многоярусный лабиринт, сдавленный миллионами тонн армированного бетона и синтетической стали, вмещающий в свои герметичные соты больше миллиарда жизней*. Мы пронзали городскую кору слой за слоем, вгрызаясь в это гигантское чрево, словно раскаленный нож, опущенный в огромный слоеный пирог. Стратегия правительственных войск читалась кристально ясно и от этого казалась еще более омерзительной: легионеры Доминиона с самого начала обороны мертвой хваткой вцепились в поверхность и верхние подземные уровни, выстроив там эшелонированную оборону. Они отчаянно защищали правительственные кварталы и элитные нижние буферные зоны, тем самым хладнокровно бросая многомиллиардное население рядовых граждан на глубинных этажах на произвол судьбы. Верхние уровни, сквозь которые мой батальон стремительно прорубал себе дорогу, все еще оставались витринами благополучия и роскоши, пусть и не такой рафинированной, как на самой поверхности. Мы быстро прошли сквозь эти зачищенные сектора — по неестественно широким проспектам, зажатым в строгую цепь массивных колонн, мимо зеркального пластика полов и запертых фасадов дорогих заведений. Но вскоре коммерческая зона закончилась, и мы провалились на следующие уровни, оказавшись в полноценных жилых секторах. Судя по загруженным в мою память схемам, это была территория высшего среднего класса. Здесь обитал квалифицированный обслуживающий персонал, технические специалисты и корпоративные менеджеры — те счастливчики, что работали на благополучной поверхности, престижных верхних этажах или же занимали хорошие, высокооплачиваемые должности на базовых промышленных горизонтах далеко у самого основания. По жестким меркам Аркании это должно было считаться элитным и комфортным жильем. Но реальность вызвала у меня стойкое двоякое впечатление, ударив по человеческому сознанию мрачным, гнетущим диссонансом. Возможно, дело было в моем новом двухметровом бронированном теле, рядом с которым обычные пропорции искажались, но окружающее пространство показалось мне пугающе крошечным, узким и сдавленным. Широкие проспекты сменились тесными галереями, где царил вечный полумрак: искусственного освещения катастрофически не хватало, свет струился лишь от редких, тусклых дежурных ламп. Человеку здесь было бы некомфортно, но арканианцы с их генетически модифицированным, приспособленным к темноте зрением в ярком свете не нуждались, а расчетливые корпорации не собирались тратить лишнюю энергию на освещение «спальных сот». При этом вокруг было маниакально чисто, но эта чистота отдавала мертвой, серой стерильностью. Ни единой голографической рекламы, никаких цветастых, завлекающих вывесок или элементов декора — только голый, бетонно-пластиковый утилитаризм, выжимающий из пространства максимум функциональности. Я тяжело ступал по этим безрадостным коридорам, чувствуя себя так, словно провалился в гнетущую декорацию из старых земных историй про киберпанк, где вся планета давно пожрана корпоративным капиталом. В разуме неотвязно крутилась тягучая, пугающая мысль: если этот темный, стерильный муравейник считается топовым и благополучным районом для «успешных», то какой же невыразимый кошмар творится там, на самом дне? Насколько уродлив оскал корпоративного капитализма в подбрюшье улья, куда не доходит даже этот тусклый свет? Глядя на эти брошенные властями жилые комплексы, я все отчетливее понимал, что мы, по сути, сражаемся на правильной стороне, уничтожая режим ублюдков. Вот только у наших нанимателей идеалы были ничуть не лучше. Разве ренегаты, бросившие мой батальон в эту мясорубку, жаждали принести свободу и процветание запертым в ловушке низам общества? Как бы ни так. Ученые-отступники не планировали ломать систему; они просто хотели выбить двери в правительственные кабинеты Доминиона, чтобы самим усесться в их роскошные кресла, оставив социальный механизм планеты столь же безжалостным и неизменным. Едва заметный, низкочастотный гул мощнейших вентиляционных систем отдавался мелкой, зудящей дрожью в гидравлике моих ног. Агрегаты ревели далеко под нами, работая на пределе прочности, с надрывом выкачивая гарь и ядовитый смог из-под горящей поверхности. Только этот непрерывный гул сейчас не давал задохнуться тем миллиардам арканианцев, что в животном ужасе заперлись в своих тесных квартирах, ожидая, чья корпоративная философия сегодня победит. Кольцо осады неумолимо сжималось, выдавливая остатки лоялистов всё ближе к центру правительственного квартала, и чем уже становился фронт, тем плотнее ощущалось присутствие других отрядов нашей армии. В моем сознании, словно далекие раскаты грома в надвигающуюся бурю, постоянно вспыхивали мысленные импульсы соседних командиров, сплетаясь в единую, живую пульсирующую сеть наступления. Линия боевого соприкосновения стянулась до предела, намертво заперев остатки лоялистов, и теперь фронт лишь монолитно уплотнялся. С каждой минутой сквозь работу нашей общей сети я всё отчетливее ощущал тяжелое присутствие смежных подразделений: пустоты в их эшелонах безостановочно заполнялись свежими подкреплениями, а тыловые ремонтные платформы массово возвращали в строй восстановленных бойцов, превращая армию ренегатов в спрессованную, готовую к финальному броску стену металла. «Отряд Семь-Беш выходит на третий подземный уровень, квадрат Форн-четырнадцать», — глухо прокатилось в разуме донесение одного из комбатов, лишенное привычных интонаций, но пропитанное тяжелой, почти осязаемой решимостью. «Группа Три-Креш блокирует восточную галерею», — отозвался другой, заставив мою внутреннюю систему координат обновиться новыми векторами контроля. «Двенадцать-Аурек запрашивает поддержку, плотное огневое противодействие в жилом секторе», — пробилась сквозь эфир короткая вспышка чужого напряжения. Я отвечал им короткими, рублеными мыслеобразами, транслируя свои координаты и молчаливо синхронизируя маршруты, физически ощущая, как разрозненные части сливаются в единый, неотвратимый поток хищников, загоняющих добычу в угол. — Перестроение! — мой искаженный вокодером голос лязгающим металлом разнесся по пустой, гулкой галерее, дублируя приказ, который я одновременно вколачивал в сознание своей стаи. — Сформировать дозорные группы. Разведке — растянуться. Фланговым двойкам — проверять каждое боковое ответвление. Тыловому дозору контролировать слепые зоны, ожидая удара в спину в любую секунду. Оптимальные пути отхода фиксировать непрерывно! Я сделал резкий взмах правым, пятипалым манипулятором, указывая направления расхождения, и с мрачным удовлетворением отметил, как батальон мгновенно подчиняется. Они не просто выполняли сухую тактическую директиву — они жадно впитывали мои движения. Те братья, что уходили в авангард, начали так же, как и я, плавно водить тяжелыми визорами из стороны в сторону, въедливо сканируя углы перед поворотами, перенимая эту чисто человеческую, параноидальную осторожность, которая спасала мне жизнь куда чаще, чем толстая броня. В узком пространстве галереи их мысленные отклики уже не сливались в белый шум; я отчетливо различал тревогу новичков, боящихся засады в подобной тесноте, и монолитную, железобетонную уверенность ветеранов, прошедших резню на станции «Щит» и первые местные боестолкновения. Они учились не через вложенные программы, а через наблюдение за мной и остальным костяком, становясь с каждой минутой всё более живыми в этом мертвом, холодном, покинутом мире. Мы продвигались сквозь сумрак жилого яруса, где централизованное освещение было переведено в аварийный режим, и тревожно мигающие красные огни создавали рваный, пульсирующий эффект, превращая наше движение в череду застывших, жутких в своей прерывистости картин. Каждая вспышка аварийных ламп выхватывала из мрака угловатые силуэты идущих рядом, замершие в хищных, угрожающих позах, после чего зрение вновь проваливалось в густую, давящую слепоту. Нарастающее раздражение заставило меня волевым усилием сместить спектр восприятия в инфракрасный диапазон, стабилизируя прыгающую картину мира. В этот же миг от ушедшей вперед разведгруппы пришел резкий, предостерегающий сигнал. «Контакт. Узел сопротивления на перекрестке галерей. Баррикады». Человеческая часть моего разума с глухим отвращением отметила, что меня начинает физически тошнить от одного звучания этого избитого слова. Оценив переданную передовым дозором картину, я мысленно наложил схему вражеских укреплений на внутреннюю геометрию сектора. С вязким, парадоксальным спокойствием — больше похожим на отрешенность хирургической стали — я осознал, что лобовая атака в этой бетонной кишке обернётся бессмысленной мясорубкой. Зачем скармливать своих новообретенных ведомых плазменным турелям лоялистов, если сама многослойная архитектура этого задыхающегося муравейника предлагает нам куда более изящные решения? Командовать монолитным тысячным батальоном в этих сплетениях узких подземных проходов было бы изощренным тактическим самоубийством, и прямой штурм неизбежно захлебнулся бы в собственной тесноте. Оценив масштаб эшелонированной обороны Доминиона, перекрывшей основные проспекты уровня, я принял единственно верное решение: мы должны были растечься, как вода, просачиваясь сквозь любые доступные щели. Я разбил батальон на несколько автономных штурмовых групп, разослав им мысленные векторы движения. Отряд безмолвно рассыпался по параллельным галереям, боковым переходам и техническим ответвлениям, чтобы взять узлы сопротивления лоялистов в плотное кольцо и ударить одновременно со всех сторон. За собой я оставил лишь усиленный авангард — около полутора сотен самых опытных бойцов, формируя центральный ударный клин, который должен был зайти врагу далеко в тыл. Спустя пару минут глухого рыскания по боковым коридорам в поисках бреши, мы обнаружили тяжелый, забранный решеткой служебный люк. Короткая вспышка моего расщепителя слизала усиленный замок так же легко, как кипяток растворяет сахар, и мой отряд безмолвными тенями скользнул в зияющий провал. Технический этаж, зажатый между жилыми зонами, встретил нас давящей теснотой и абсолютным, непроницаемым для органического глаза мраком. Это был узкий, едва достигающий двух метров в высоту коридор, чьи стены сплошь заросли толстыми пучками кабелей и змеевиками трубопроводов, напоминая внутренности колоссального синтетического чудовища. Здесь не было даже аварийного освещения — экономия энергии в условиях боевых действий соблюдалась свято, но для нас это мертвое пространство стало родной стихией. Я привычным, почти инстинктивным усилием вновь перенастроил оптику, накладывая поверх тепловизионного контура проникающий скан структурного сканирования, и мир мгновенно преобразился, окрасившись в четкие, красно-серые тона, где каждая труба, каждая неровность пола и угловатые силуэты крадущихся братьев читались с безупречной ясностью. Мертвое пространство технического яруса неохотно поглощало глухой, ритмичный грохот нашей поступи, многократно отражая эхо от переплетения труб, пока от ушедшего вперед Дорна не пробился резкий, предостерегающий импульс, заставивший бронированную колонну застыть без единого лишнего движения.  «Контакт с искусственным вмешательством. Свежие следы молекулярного клея на несущих колоннах», — транслировал он, и я физически ощутил, как напряглись шестеренки чужого внимания в нашем общем мысленном поле. «Ловушка, — пришел следом холодный, лишенный эмоций вывод другого дозорного. — Синтетическая взрывчатка. Направленная детонация вызовет обрушение всего пролета». Я мрачно усмехнулся про себя, отдавая должное отчаянию и прагматизму легионеров Доминиона, решивших похоронить нас под тысячами тонн армированного бетона и превратить этот технический лаз в исполинскую братскую могилу. Хорошая попытка, вот только они всё ещё мыслили категориями людей, которым нужен сухой пол и чистый воздух. — Разворот, — мой тяжелый, лязгающий шаг обозначил новое направление, пока я отрицательно качал головой, словно невидимый враг мог оценить этот жест презрения. — Ищем спуски в канализационные коллекторы. Мы пройдём там, где они даже не подумают поставить датчики. Канализационная сеть Адаскополиса представляла собой самостоятельный исполинский мир — многоуровневый лабиринт широких бетонных артерий, сбросовых шахт и систем фильтрации, переплетающихся под фундаментом города. Спуск в эту зону сточных вод для любого органического существа стал бы невыносимой пыткой: густая, маслянистая тьма здесь была пропитана испарениями химикатов и едким запахом разложения. Но мой отряд, лишенный рудиментарных слабостей плоти, воспринял этот переход с пугающим равнодушием. Мы не дышали, не боялись токсичных ожогов, а вместо уязвимого человеческого обоняния использовали механические газоанализаторы, чьи тревожные сигналы о ядовитых испарениях я сейчас целенаправленно игнорировал, вычеркнув их из восприятия. Я тяжело шагал по колено в мутной, сопротивляющейся каждому движению жиже, пробираясь по склизкому дну главного сливного тоннеля. В то время как внутренние системы сухо отбивали сводку о критическом уровне кислотности и наличии биологических ядов, мое человеческое сознание испытывало странный диссонанс. Разум землянина помнил, что сейчас я должен задыхаться от омерзения, но тело киборга транслировало лишь идеальный температурный баланс и полную готовность к бою. В этом маршруте крылась выверенная, безжалостная красота: противник просто физически не мог организовать здесь засаду без серьезной защиты, а значит, наш путь к их тылам был открыт. Пройдя по извилистым кишкам коллектора около километра, мы прожгли очередную переборку и вышли на верхний уровень коммерческого сектора. Это был гигантский, затопленный по колено торговый центр, чьи огромные пространства тонули во мраке, изредка прорезаемом миганием красных сигнальных ламп на уцелевших консолях управления. Вода здесь была стоячей, маслянистой, а из разбитых витрин дорогих бутиков в проходы вывалились десятки синтетических манекенов. Они покачивались на мелких волнах, сталкиваясь друг с другом и отбрасывая в инфракрасном спектре жуткие, мертвые тени, создавая сюрреалистическую атмосферу бала призраков на дне корпоративного ада. И именно в этот момент, когда я оценивал странную геометрию зала, пространство позади нас содрогнулось от мощного, утробного удара. Взрывная волна пришла через секунду, ударив по аудиосенсорам низким ревом сминаемого бетона, а следом за ней трубы коллектора, из которого мы только что вышли, выплюнули пенящийся, ревущий поток грязи и камней. Я резко развернулся, вскидывая манипуляторы в защитном жесте, хотя угроза была далеко позади. «Сектор обрушен! — пробился сквозь нарастающий шум помех отчаянный сигнал тылового дозора. — Центральный водовод взорван! Тоннель полностью затоплен, движение невозможно!» Бесстрастный анализ ситуации занял доли секунды. Доминионцы не стали минировать саму канализацию — они просто дождались, пока мой авангард в неё втянется, и подорвали магистральные водопроводы этажом выше, рассчитывая утопить нас в бурлящем потоке. Их план сработал наполовину: большая часть моей ударной группы оказалась отрезана непреодолимой стеной обломков и хлещущей с потолка влаги по ту сторону тоннеля. Я быстро окинул взглядом пространство вокруг себя, пересчитывая пульсирующие искры чужого присутствия в нашем общем тактическом контуре, с горечью констатируя, что из полутора сотен бойцов центрального клина со мной в затопленном зале осталось едва ли тридцать единиц. Хуже того, пульсация чужого напряжения на периферии восприятия ясно давала понять, что в этом подводном склепе мы оказались далеко не одни. Из-за опрокинутых витрин и массивных рекламных голопроекторов, плескаясь в тёмной жиже, начали бесшумно подниматься силуэты в броне Доминиона, ожидавшие именно этого момента фатального разделения группы. — В укрытие! — прорычал я через вокодер, уходя длинным перекатом за ближайшую мраморную колонну и одновременно посылая ведомым жесткий приказ на фланговый охват. — Бластеры — на подавление по площадям! Бой вспыхнул мгновенно, превратив мертвый торговый центр в кипящий котел хаоса. Сопротивляющаяся жидкость, замедлявшая наши движения, стала смертельной ловушкой для органиков. Воздух прочертили ослепительные иглы бластерных разрядов, врезаясь в затопленный пол и поднимая столбы пара. Они со звоном били по витринам, разрывая остатки стекла мириадами сверкающих брызг, и кромсали качающиеся манекены, чьи пластиковые конечности разлетались во все стороны, словно в каком-то безумном театре абсурда. Мы отвечали безмолвно и страшно, но не собирались втягиваться в затяжную позиционную дуэль. Мой авангард, единым бронированным организмом взрезая сопротивляющуюся воду, рванулся на предельное сближение, чтобы начисто нивелировать численное преимущество врага. Этот агрессивный прессинг лишил легионеров их главных козырей: оказавшись с нами лицом к лицу в тесноте затопленных стеллажей и прилавков, они уже не рисковали применять термодетонаторы из страха сжечь собственных товарищей, а их сектора обстрела безнадежно перекрывались, заставляя лоялистов в панике мешать друг другу. Невидимые лучи наших диссольверов беззвучно вспарывали пространство буквально на дистанции вытянутой руки. Вынырнув из-за мраморной колонны и поймав в прицел метнувшуюся всего в паре шагов от меня тень, я без малейших колебаний нажал на спуск. Очередной солдат Доминиона не успел даже вскрикнуть — его броня и плоть просто испарились, оставив после себя лишь тающее облачко кровавого пара, медленно оседающее на поверхность грязной заводи. Стычка продлилась не больше минуты. Оказавшись запертыми в одном помещении со взбесившимися машинами смерти, легионеры слишком поздно осознали свою ошибку, но отступать им было некуда. Когда последний тепловой контур погас на моем радаре, в зале вновь воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь плеском мелких волн и шипением остывающего пластика. Я медленно поднялся в полный рост, стряхивая с брони куски разбитых манекенов, и принял окончательное, продиктованное суровой необходимостью решение. «Основной подгруппе: искать альтернативный подъем на верхний ярус, — передал я приказ той части отряда, что осталась за завалом. — Точка сбора — сектор Вев-Семь. Двигаться скрытно». Переводя взгляд на выживших бойцов, молчаливо сгрудившихся вокруг меня, я ощутил неприятный холодок осознания: геройствовать на передовой, изображая из себя неуязвимого штурмовика — это гарантированный путь к катастрофе. Я — узел связи, мозг этого подразделения, и если шальной заряд бластера выжжет мой процессор, батальон мгновенно потеряет координацию, превратившись в стадо безвольных исполнителей, тупо следующих старым алгоритмам. Позволить подразделению разделиться в подобных условиях было колоссальной, едва не стоившей мне жизни глупостью. — Аурек, Беш — вы берете авангард, — сухо скомандовал я, властным жестом отсылая двух наиболее массивных бойцов вперед, а сам сознательно отступил на пару шагов назад, позволяя охранению сомкнуть вокруг меня живое кольцо защиты. — Теперь я работаю из центра. Выдвигаемся. Выбравшись из затопленного лабиринта коммерческого сектора, где тяжелая, грязная вода всё ещё скатывалась с наших бронепластин густыми маслянистыми ручьями, мы опять втянулись в узкие коридоры среднего технического яруса. Аурек и Беш, как я и приказал, безмолвными бронированными призраками скользили в авангарде, их массивные фигуры служили мне надежным живым щитом, пока я шел в самом центре построения, непрерывно анализируя поступающую через нашу общую мысленную сеть картину окружающего пространства. Спустя несколько минут напряженного продвижения по сумрачной кишке коммуникаций, от передового дозора пришло резкое предостережение, заставившее всю стаю синхронно замедлить шаг.  «Визуальный контакт. Передовое охранение легионеров Доминиона. Активные источники направленного света», — транслировал Аурек, и я, сместившись к краю стены, осторожно выглянул из-за массивного короба вентиляции. Впереди, разрезая густую, пыльную тьму опустевшего яруса, суетливо метались толстые лучи тактических фонарей, закрепленных на стволах бластерных винтовок. Солдаты лоялистов наугад и неуклюже пробирались сквозь мрак, полагаясь на эти архаичные инструменты, которые сейчас выдавали их местоположение с убийственной, стопроцентной точностью. Они инстинктивно боялись этой темноты, пытаясь разогнать её светом, не понимая, что тем самым превращают себя в идеальные мишени. «Погасить всю оптическую подсветку», — мой жесткий, беззвучный приказ скользнул по единому сознанию подразделения, пока я властным жестом опускал раскрытую ладонь вниз, физически гася малейшие порывы к преждевременной атаке. «Мы бьем из темноты. Пусть идут вслепую». Киборги повиновались без единого лишнего отклика: тусклые красные огни наших визоров разом погасли, погрузив отряд в абсолютный, непроницаемый мрак, который для обычного человека стал бы непреодолимой стеной. Но мое модифицированное восприятие работало безупречно: переключив оптику в инфракрасный диапазон и дополнив визуальную картину проникающим пульсом структурного сканера, я видел, как пространство перед нами расцветает четкими, детализированными контурами, где каждый легионер пылал ярким, тревожным багровым силуэтом на фоне серых, холодных стен труб и кабелей. Я отчетливо видел, как неровно бьются их сердца, как напряжены их мышцы, и эта односторонняя зрячесть дарила мне пугающее, опьяняющее чувство абсолютного превосходства. Я плавно поднял свой бластер, совмещая перекрестье прицела с тепловым контуром грудной клетки ближайшего командира. — Огонь, — короткий, безжалостный мысленный удар обрушился на сознание свиты. Бойня оказалась безупречно выверенной, лишенной всякого пафоса или надрыва, превратившись в хладнокровную утилизацию живой силы противника. Слепую темноту коридора разорвал синхронный, ослепительный шквал наших бластерных залпов, чьи раскаленные трассы безошибочно находили обреченные инфракрасные силуэты. Легионеры в панике открыли беспорядочный ответный огонь, их плазменные разряды вслепую хлестали по бетонным стенам, осыпая нас градом искр и каменного крошева, лишь на мгновения выхватывая из мрака угловатые, безликие маски моих соратников. Но они реагировали слишком медленно: концентрированные сгустки плазмы прошивали броню врагов, оставляя в телах глубокие, дымящиеся воронки и стремительно наполняя сдавленный воздух технического яруса едким запахом горелого мяса. Уже через десять секунд коридор затих, и лишь шипение остывающего на стенах пластика нарушало покой этой внезапной братской могилы. Строгая логика алгоритмов сухо зафиксировала безоговорочное подтверждение нашего тактического превосходства, пока я неторопливо перешагивал через оплавленный остов вражеской винтовки. В этой искусственной ночи нижних ярусов мы были неоспоримыми хозяевами, и эту слабость человеческой природы следовало эксплуатировать до самого конца. Пройдя еще несколько извилистых секций, наша группа наконец вынырнула в точку сбора Вев-Семь, воссоединившись с основной массой батальона. Пока мой ударный авангард пробивался сквозь затопленные залы и кромешную тьму технических лазов, отделившиеся ранее штурмовые звенья не теряли времени даром. Я с суровым удовлетворением ощутил через пульсацию нашей общей мысленной сети, как остальные подразделения блестяще завершили задуманный маневр: они методично вырезали ударами во фланг и тыл те самые укрепленные посты и огневые точки лоялистов, что преграждали нам путь изначально. Теперь мое воинство вновь стянулось в единый, победоносный бронированный кулак посреди очередного квартала, где галереи перемежались островками вечнозеленого искусственного озеленения. И именно здесь, на границе двух жилых ячеек, мое внимание зацепилось за нечто, совершенно не вписывающееся в сухую тактическую сводку. У закрытых гермодверей центрального шлюза лежали десятки тел гражданских арканианцев, не успевших эвакуироваться, когда наверху начался огненный шторм, и системы жизнеобеспечения яруса не справились с потоком выкачиваемого угарного газа. Покрытые слоем жирной копоти, искаженные муками удушья фигуры в отчаянии сбились в тесные кучи, навсегда застыв в тщетной попытке выломать спасительные двери. Я остановился, чувствуя, как массивная металлическая стопа с мертвым лязгом замирает в дюйме от безжизненной детской руки, все еще сжимающей обгоревшую плюшевую игрушку. Я равнодушно констатировал причину массовой гибели, но сознание инженера с Земли безошибочно распознало в этой картине истинное лицо любой революции. Для штабных стратегов в безопасных бункерах эти задохнувшиеся в шлюзе люди были лишь сухой статистикой, допустимым процентом сопутствующих потерь, очередным кровавым налогом во имя так называемого освобождения, который всегда оплачивают те, кому некуда бежать. Это была беспощадная арифметика войны, не оставляющая места для жалости. Сбросив оцепенение, я двинулся дальше, ведя отряд сквозь лабиринт мертвых улиц, пока мы не вышли к кордону местного ополчения. Здесь даже не случилось боя: при виде монолитной, шагающей в ногу стены киборгов, вынырнувших из полумрака, большая часть защитников просто побросала оружие, поднимая руки в жесте абсолютной покорности. Среди них мой оптический сенсор выхватил фигуру мальчишки лет пятнадцати. Подросток был одет в гражданские лохмотья, поверх которых болтался безразмерный армейский бронежилет, едва не спадающий с его худых плеч. Он стоял на ватных ногах, вскинув тяжелый бластер, и его руки тряслись с такой силой, что дуло описывало в воздухе широкие, нелепые восьмерки. Лицо парня было белее мела, глаза расширились от животного, парализующего ужаса перед надвигающейся машиной смерти. — Не стрелять, — мой голос лязгнул глухим металлом, пока я делал небрежный, отмахивающийся жест левым манипулятором, словно отгонял назойливое насекомое, всем своим видом демонстрируя презрительное безразличие к этой жалкой угрозе. — Это пленные. Взять под контроль. Мальчишка издал сдавленный всхлип, выронил винтовку, которая с грохотом ударилась о пластик пола, и рухнул на колени, закрыв голову руками. Я даже не повернул к нему свой тяжелый визор, уже транслируя конвойной группе координаты для сбора задержанных, позволяя конвою перенимать эту снисходительную, пугающую власть сильного над слабым. Спустя еще один пересеченный квартал мы уперлись в массивные створки захваченного госпиталя Доминиона. Внутри раскинулся обширный медицинский комплекс, превратившийся в настоящий лазарет отчаяния: ряды коек были плотно заставлены стонущими, тяжелоранеными легионерами и ополченцами лоялистов, оставленными гнить в полутьме среди бесполезных стационарных хирургических установок, замерших из-за глобального отключения энергии на ярусе. При этом всех автономных, мобильных мед-дроидов отступающие силы расчетливо забрали с собой. Глядя на эту мрачную картину, я чувствовал лишь глухое, брезгливое отвращение к их руководству: этих истекающих кровью людей хладнокровно бросили на произвол судьбы собственные командиры и сослуживцы, спасая ценное имущество и свои шкуры. Никакой моральной дилеммы передо мной не стояло. Еще на предыдущем этапе штурма мы получили строгую директиву командования — брать пленных, стабилизировать раненых и централизованно переправлять их в тыл. Весь наш фронт уже работал по этой отлаженной схеме, и я собирался лишь выполнить рутинную процедуру, не опускаясь до бессмысленной жестокости и уподобления тем ублюдкам, что обрекли своих же солдат на смерть. — Форн, Грек, Иск, — я отделил от общего потока троих крепких бойцов, посылая им четкий, не допускающий толкований мысленный вектор. — Остаетесь здесь для охраны периметра. Никого не впускать, пленных не добивать. Передайте координаты этого сектора медицинской службе, пусть сами разбираются с этим мусором. Три бронированные фигуры молчаливо отделились от строя, занимая позиции у входа в комплекс, их позы выражали спокойную, исполнительную неподвижность. Оставив их позади, я повел батальон к финальной точке нашего затяжного подземного перехода. Сверив внутреннее ощущение пространства с отпечатанными в разуме архитектурными контурами, я понял: мы вплотную приблизились к массивному фундаменту правительственного квартала — туда, где должна была решиться судьба этой планеты. Беззвучно вскрыв расщепителями последнюю техническую переборку, группа проникла в просторный, гулкий подвал, освещенный лишь редкими полосами тусклого света, пробивающимися сквозь вентиляционные решетки. Я с отстраненным удовлетворением окинул взглядом это мертвое помещение, окончательно фиксируя триумф нашего маневра. Мы находились в самом сердце вражеской цитадели, оказавшись прямо под бетонным основанием их главного оплота и играючи обойдя все хваленые, неприступные линии наземной обороны лоялистов. Я плавно поднял голову, оценивая толщину нависающего над нами железобетонного перекрытия, и вскинул левый манипулятор, направляя раструб расщепителя строго вертикально. Стоящие рядом братья, словно уловив невидимый дирижерский взмах, синхронно повторили мое движение, усеивая свод подвала тусклыми красными отблесками целеуказателей. Несколько лучей одновременно ударили в потолок. Армированный бетон, рассчитанный на прямое попадание авиационной бомбы, начал с шипением испаряться, оплывая каплями синтетического шлака, обнажая толстые прутья несущей арматуры, которые спустя секунду тоже превратились в облака тумана и газа. Края пробоины неумолимо расширялись, пока, наконец, многотонный кусок перекрытия с оглушительным, утробным грохотом не рухнул вниз, окатив нас плотной волной серой пыли и каменного крошева. — В прорыв, — мой искаженный вокодером голос лязгнул надрывным металлом, пока я намеренно опускал руки вдоль корпуса, всем своим видом демонстрируя батальону абсолютное, пугающее спокойствие перед лицом зияющей сверху неизвестности. — Без задержек. Отряд рванулся в образовавшуюся брешь с неумолимостью поднимающейся воды. Мы вынырнули из подвала прямо в центр просторного фойе временного узла обороны Доминиона, оказавшись глубоко в тылу у защитников. Легионеры и наспех вооруженные ополченцы укрывались за перевернутыми столами из дорогого арканианского дерева, напряженно вглядываясь в панорамные окна, выходящие на улицу, ожидая удара с внешнего периметра. Наше появление снизу стало для них фатальным откровением. Завязался короткий, чудовищно плотный бой на дистанции вытянутой руки, в котором замкнутое пространство правительственного холла мгновенно взорвалось визгом плазменных разрядов и треском сгорающего воздуха. Я находился в самом центре атакующей формации, надежно прикрытый телами Аурека и Беша, координируя потоки мысленных команд, когда линия нашего наступления на мгновение дрогнула. Двое рослых легионеров, в отчаянии бросившихся напролом сквозь заслон из расщепленных тел своих товарищей, вскинули винтовки и открыли огонь почти в упор. Два раскаленных сгустка плазмы с интервалом в долю секунды ударили мне в грудь. Наваренная накануне дополнительная броня с честью выдержала первый выстрел, погасив его тупым, глухим ударом, но второй заряд безжалостно проломил ослабленный, перегретый металл. В прошлый раз подобное попадание отозвалось внутри фантомным чувством, будто меня проткнули насквозь. Но теперь, из-за утолщенного панциря, ощущения кардинально изменились: я даже не сразу осознал сам факт пробития. Моя человеческая память по инерции напряглась, ожидая невозможной для этого тела вспышки боли, но вместо этого пришло лишь странное, едва заметное тупое давление глубоко в корпусе, словно кто-то с силой ткнул туда невидимым пальцем. Внутренние датчики сухо констатировали локальное структурное повреждение, однако само тело отреагировало с пугающей, мертвенной невозмутимостью — ни единого сбоя ритма, ни капли паники. Плавно, словно не замечая зияющих в груди оплавленных пробоин, я вскинул раструб ранцевого расщепителя и нажал на спуск, стирая ближайшего легионера из реальности. Мощный луч диссольвера ударил в цель, и оружие продемонстрировало свою истинную, симбиотическую суть: оно автоматически втягивало всё, что разрушало. Композитная броня и плоть врага не просто испарялись — они непрерывным потоком атомарной материи текли по энергетическому каналу луча прямо в приемник на стволе. Оттуда этот жуткий строительный материал с густым, пульсирующим гулом устремился по толстому армированному шлангу в мой заспинный блок, который безостановочно перекачал переработанную массу в систему циркуляции химерного тела. Биомеханическая ткань внутри открытых ран с пугающей органической прожорливостью приняла поданный ресурс. Я с мрачным, академическим интересом наблюдал, как оплавленные края дыр на моей груди начинают стягиваться, срастаясь за счет поглощенного врага и закрывая пораженные области с тошнотворной, но идеальной эффективностью. Остатки узла обороны были зачищены; уцелевшие защитники в панике отступали выше, бросая тяжелое оружие и пытаясь затеряться в глубине цитадели Доминиона. Когда рев плазмы окончательно захлебнулся, оставив в подвале лишь едкое шипение пробитых труб и стоны раненых, я дал своему отряду мысленный приказ на короткую передышку. Оперевшись спиной о мраморную колонну, я неторопливо вытащил из стыка плечевой брони пару зазубренных осколков от термодетонатора, впившихся туда еще во время одного из предыдущих боев. Повертел холодный металл в массивных пальцах, изучая его с философской отстраненностью, и небрежно отбросил в сторону. Еще пару часов назад я месил токсичную грязь в канализационном коллекторе, затем убивал людей среди плавающих манекенов в затопленном торговом центре, а теперь стою на отполированном полу в преддверии местного Рейхстага. Разве можно найти в этой кровавой карусели хоть каплю осмысленной стратегии? Вся эта война — лишь колоссальный, слепой хаос, в котором мы, опьяненные собственной гордыней, тешим себя жалкой иллюзией контроля над ситуацией. Внутренний эфир вновь ожил, наполняясь пульсацией далеких сводок, свидетельствующих о том, что удавка на шее столицы окончательно затянулась. «Отряд Семь-Беш вышел на поверхность, квадрат Форн-двенадцать. Сектор зачищен», — транслировал кто-то из смежного батальона. «Группа Три-Грек блокирует западный подход к центральной площади», — отозвался другой командир, замыкая контур окружения. Фронт сузился до предела. Впереди, за последними рубежами смятой обороны, возвышался исполинский комплекс правительственных зданий. И именно в этот момент по командной линии прошел жесткий, не терпящий возражений сигнал от верховного командования ренегатов. Приказ на перегруппировку и подготовку к генеральному, финальному штурму ознаменовал, что эпоха локальных стычек закончилась, и война на Аркании неумолимо вступала в свою самую масштабную и разрушительную фазу. *Согласно лору расширенной вселенной Звездных Войн, общее население Аркании составляет колоссальные 250–300 миллиардов разумных существ. Точных каноничных цифр по населению самой столицы нет. Но если учесть суровый климат планеты и тот факт, что крупных мегаполисов в нем упоминается всего несколько штук, логично предположить, что в столице живет далеко за миллиард арканианцев.