Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Монументальная штаб-квартира Легиона планетарной обороны нависала над изувеченным центральным парком Адаскополиса, словно гротескный надгробный камень ушедшей эпохи, высеченный из светлого, почти девственно-чистого серого камня. Ослепительно-белые мраморные ступени широкой парадной лестницы скрывались под рваным ковром из искорёженных тел и почерневших обломков, а багровые, успевшие запечься потёки крови создавали тошнотворный, режущий оптику контраст между чванливой помпезностью административных дворцов и грязной, утилитарной реальностью городской бойни. Изящные колонны у центрального входа непрерывно крошились, выплёвывая облака каменной пыли каждый раз, когда из выбитых окон верхних этажей огрызались красными росчерками тяжёлые бластеры, в то время как внизу, за нагромождением спёкшейся стали и феррокритовых блоков, вели слепой заградительный огонь последние станковые установки отчаявшихся защитников. Гладкий полусферический купол на крыше здания равнодушно поблёскивал в свете догорающих вокруг пожаров, сквозь густую, пропитанную гарью и пеплом дымку искусственной атмосферы. Мы торчали перед этим импровизированным редутом уже целый час, теряя драгоценный тактический темп ради абсурдного, лишённого всякого практического смысла политического спектакля. Внутренний эфир разрывался от призывов штабных переговорщиков ренегатов, настойчиво предлагавших капитуляцию, гарантии безопасности и медицинскую помощь для раненых легионеров. Я слушал эти стерильные уговоры, пропуская их через своё сознание, и чувствовал, как внутри закипает глухое, сугубо человеческое раздражение, прорывающееся сквозь ледяную гладь машинного спокойствия. И больше всего меня злило то, что еще недавно я и сам пытался взывать к остаткам благоразумия обречённых защитников, предлагая им почти такие же условия сдачи. Теперь же, вынужденно слушая этот елейный поток заученных фраз со стороны, я вдруг физически ощутил, насколько жалко, наивно и катастрофически неуместно звучат слова о гуманизме, когда воздух вокруг густеет от испаряющейся крови. То, что казалось мне логичным тактическим ходом, в исполнении политиков превратилось в откровенную, издевательскую клоунаду над умирающими. Кого они пытались обмануть? Легионеры ожидаемо отвечали гробовым молчанием и новыми залпами, отвергая любые компромиссы. Пока высокие чины играли в милосердие, я, не дожидаясь официального провала этой дипломатической комедии, расставлял свою стаю по позициям, формируя ударный кулак для неминуемого прорыва. В общем ментальном пространстве новорождённого народа я отчётливо улавливал, как мои братья формируют разные, порой полярные философии ведения войны. Одни командиры, инстинктивно копируя мой стиль, действовали с холодной осторожностью, педантично выверяя каждый шаг своих бойцов, чтобы минимизировать риски и сберечь ресурс. Другие же, опьянённые собственной физической мощью и слепой агрессией первых дней жизни, рвались в прямую, разрушительную лобовую атаку, готовые щедро платить пробитыми бронеплитами за скорость штурма. Я подавил этот зарождающийся тактический разброд, без лишних церемоний стягивая координацию всей операции на себя и разбивая штурмовой порядок на три чётких вектора. Первая группа — отвлекающий лобовой удар, где братья под командованием агрессивных лидеров уже выкатывали на позиции поставленные на бок тяжёлые лэндспидеры, превращая их неповоротливые металлические туши в непробиваемые мобильные щиты. Вторая группа — штурм с крыш, просачивание через соседние административные высотки, чтобы обрушить перекрёстный огонь на снайперские гнёзда легионеров и выдавить их с верхних ярусов. И, наконец, третья группа — мой личный авангард под руководством надёжного Эска, который должен был ударить снизу, вскрыв расщепителями подвальные коммуникации и обойдя баррикады изнутри прямо под ногами защитников. Информационная нагрузка на мой разум нарастала лавинообразно, грозя захлестнуть человеческую суть потоком из сотен докладов, позиционных маркеров и чужих эмоций, но тело киборга функционировало безупречно, не зная физической усталости. И именно в этот момент, когда напряжение в сети достигло предгрозового предела, из штаба ренегатов пришёл новый, поражающий своей оторванностью от реальности приказ. Нам предписывалось любой ценой сохранить интерьеры зала заседаний правительства нетронутыми для грядущей символической трансляции капитуляции. Я грузно повёл массивными плечами, ощущая, как сервоприводы отзываются тихим, угрожающим гудением, и угрюмо усмехнулся про себя. «Они играют в символы, пока мы здесь умираем», — констатировал мой внутренний голос с едкой горечью. Мой прагматичный разум мгновенно зафиксировал приоритеты: если легионеры превратят этот парадный зал в укреплённую огневую точку, я выжгу его дотла вместе с их хвалёными историческими декорациями, не раздумывая ни единой секунды. Переговоры окончательно захлебнулись в треске статических помех. Время ожидания истекло. Я не стал сотрясать воздух лишними словами — в этом не было нужды. Вместо этого я просто мысленно отпустил натянутый до звона незримый поводок, позволяя застоявшейся, пульсирующей агрессии моей стаи наконец-то вырваться на волю, и этот хищный, первобытный порыв мгновенно сорвал штурмовые группы с мертвой точки. Опрокинутые на бок массивные туши лэндспидеров с оглушительным, выворачивающим слуховые сенсоры скрежетом поползли вперед, вспахивая изуродованный мрамор парадной площади, превратившись в неуклюжие, но абсолютно непробиваемые мобильные щиты для укрывшихся за ними братьев. Воздух мгновенно загустел от перекрестного огня, когда сотни красных плазменных сгустков с шипением врезались в импровизированную броню, оставляя на ней глубокие кратеры и опалины, но эта яростная, отчаянная попытка лоялистов остановить наше продвижение была обречена с самого начала. Мы не знали страха, не вжимали инстинктивно головы в плечи при близких разрывах и не нуждались в подбадривающих криках командиров, неумолимо, шаг за шагом сокращая дистанцию до главного рубежа обороны правительственного комплекса. Стоило авангарду лобовой группы подобраться на расстояние гарантированного броска, как из-за оплавленных краев лэндспидеров в сторону защитников дугой полетели десятки ребристых цилиндров и шаров термодетонаторов, чьи короткие, сухие щелчки таймеров утонули в последовавшем за ними чудовищном грохоте. Ослепительные сферы концентрированного пламени безжалостно разорвали укрепленные бруствера, превращая нагромождения феррокритовых блоков и стальных балок в шрапнель, с воем разлетающуюся во все стороны и сметающую на своем пути последние расчеты станковых установок. Ударная волна с такой силой ударила по площади, что даже мой массивный корпус, замерший в ожидании в окопе под землей, ощутил тупую, вибрирующую отдачу через толщу фундамента, возвещающую о том, что внешний периметр перестал существовать как единое целое. И именно в этот момент, сквозь едкий дым и оседающую пыль, я уловил то, что арканианские генералы не учли в своих безупречных штабных симуляциях: человеческий, а точнее, биологический фактор непреодолимого животного ужаса. Некадровые защитники — наспех мобилизованные ополченцы, сытые корпоративные охранники в дорогой, но бесполезной экипировке, и обычные полицейские чины — начали массово, словно по невидимой команде, ломаться психологически. Они бросали свое перегретое оружие прямо в лужи крови и грязи, истерично поднимая дрожащие руки вверх и падая на колени перед надвигающейся стеной безмолвных, закованных в темный металл монстров, чьи красные оптические сенсоры не выражали ни злорадства, ни пощады. Эта стихийная, лавинообразная капитуляция непрофессионалов в считанные секунды сотворила то, чего мы не могли добиться грубой силой, посеяв абсолютный, неуправляемый хаос в рядах регулярных войск Легиона. Строй лоялистов окончательно развалился, когда элитные гвардейцы оказались заблокированы собственными сдающимися союзниками, потеряв возможность вести ответный огонь и вынужденно, с проклятиями и криками отступая внутрь монументального здания, бросая на произвол судьбы подготовленные позиции и раненых товарищей. Я хладнокровно зафиксировал этот переломный момент, испытывая странную, горькую смесь удовлетворения и брезгливости к тем, кто отправлял этот неподготовленный сброд на верную смерть ради защиты своих золотых кресел. Параллельно с обрушением фронта, вторая штурмовая группа, просочившаяся через крыши соседних административных высоток, обрушила свой карающий удар сверху, окончательно захлопывая тактический капкан. Невидимые лучи расщепителей материи ударили по выбитым окнам верхних этажей штаб-квартиры, заставляя засевших там снайперов Легиона в буквальном смысле испаряться в облаках зловонного розового пара, оставляя после себя лишь оплавленные винтовки и дымящиеся куски брони. Но любая, даже самая выверенная тактика рано или поздно захлебывается в хаосе реальной бойни, и в следующее мгновение тугую, звенящую от напряжения связь нашей стаи разорвала острая, почти физическая пустота — так ощущается внезапная, грубая ампутация живой конечности. Командир прорывавшейся по крышам группы, один из тех самых свирепых вожаков, чей хищный напор я осязал весь этот бой, принял прямое попадание из тяжелого снайперского калибра, разворотившего его бронированный череп за долю секунды до того, как братья успели выжечь последнюю огневую точку. По всем законам нашей заложенной природы, на место павшего лидера должен был тут же инстинктивно встать следующий по силе, подхватывая выпавшее знамя, но обезглавленный отряд внезапно замер в немом оцепенении. Их юные разумы сбились с единого ритма, проваливаясь в слепое смятение, и я с тяжёлым, едким раздражением осознал причину этой противоестественной заминки: это был прямой результат недавнего самонадеянного вмешательства наших создателей. Штабные теоретики снова лезли своими кривыми руками в процессы и алгоритмы управления, и в итоге просто отключили братьям базовый инстинкт преемственности, лишив стаю способности к естественной саморегуляции. Не тратя драгоценные мгновения на бесполезную ругань в адрес командования, я безапелляционным волевым усилием набросил свою ментальную хватку на осиротевшее подразделение, в жестком режиме заменяя им утраченный компас. Груз чужого коллективного восприятия обрушился на мой разум с грацией сорвавшегося с орбиты метеорита: чужие углы обзора, ощущения поломок от чужих искореженных сервоприводов, пространственная дезориентация десятков тел хлынули в мое сознание бурлящим потоком. Дистанционно направляя братьев, словно собственные марионетки, я заставил их рассредоточиться и подавить остатки вражеского сопротивления, а затем жестким, властным толчком выделил в их рядах самое стабильное сознание, насильно вколачивая в него инстинкт нового вожака и сбрасывая с себя лишнее давление, чтобы свежеиспеченный командир повел отряд на зачистку нижних этажей. Пока мой разум метался между горящей площадью и крышами, физическое тело действовало с отлаженной, машинной неотвратимостью, снова погружаясь под землю — в подвальные коммуникации здания. Мой личный авангард, возглавляемый массивным, покрытым свежими шрамами Эском, подобрался к несущим перекрытиям первого этажа, минуя все внешние линии обороны лоялистов. По моему короткому, рубящему жесту, не дублируемому ни единым звуком, братья вскинули диссольверы, и толстый слой армированного феррокрита над нашими головами начал стремительно таять и крошиться по периметру зон воздействия. Мы ворвались внутрь штаб-квартиры сквозь прожженные в полу дыры, окруженные облаками перегретого пара и шипящей крошки, мгновенно беря под контроль просторный парадный холл первого этажа, поражающий своей неуместной в разгар бойни пышностью. Я вышагивал по широким красным коврам, брошенным поверх отполированного мрамора, едва удостаивая вниманием огромные, обрамленные в золото портреты важных арканианских личностей, украшавшие уцелевшие стены. Политики в торжественных одеждах, свысока смотрящие на мир, гениальные генетики, увешанные научными наградами, и суровые основатели колонии — все они молчаливо взирали со своих полотен на то, как их генетические рабы, превращенные в лязгающих сталью чудовищ, планомерно втаптывают их великое наследие в грязный, залитый кровью пол. Я прошел мимо этих высокомерных лиц, не испытывая ни малейшего желания задерживать взгляд на тех, кто своими амбициями породил эту кровавую мясорубку, полностью сконцентрировавшись на подавлении очагов сопротивления у лестничных пролетов. Разве они не понимали, что рано или поздно созданные ими же инструменты придут за своими творцами? Бойня на этажах штаб-квартиры стремительно утратила любые признаки тактического изящества, превратившись в безжалостную, лишенную всякого благородства утилитарную мясорубку, где каждый пролет оплачивался сожженной плотью и искореженным металлом. Солдаты и кадровые офицеры Легиона, окончательно припертые к стене осознанием неминуемого краха, сопротивлялись с той пугающей, иррациональной яростью обреченных, которая заставляет живых существ бросаться с голыми руками на надвигающиеся танки. Их тяжелые бластеры непрерывно выплевывали сгустки перегретой плазмы, пытаясь прожечь наши усиленные панцири, а гудящие от напряжения офицерские вибромечи с отчаянным, истеричным звоном высекали снопы ослепительных искр из подставленных под удар бронированных предплечий, оставляя глубокие, блестящие в полумраке царапины, но так и не добираясь до укрытой внутри уязвимой биомассы. Моя стая отвечала на этот предсмертный надрыв ледяным, нечеловеческим безмолвием, не издавая ни криков боли, ни торжествующих воплей, лишь методично вскидывая манипуляторы с расщепителями материи. Невидимые лучи диссольверов безжалостно били в ответ, и там, где секунду назад стоял кричащий от ужаса и гнева человек в дорогой броне, оставалось лишь облако пара, опаленные куски синтетической ткани да багровые, пузырящиеся лужи на некогда девственно-белом мраморе ступеней. На втором ярусе лоялисты, отчаявшись сдержать наш напор живой силой, вышвырнули из скрытых ниш свой последний резерв — старые, угловатые модели тяжелых боевых дроидов, щедро разбавленные нелепыми в своей хрупкости полицейскими жестянками охранного периметра. Эта циничная попытка выиграть время выглядела почти жалко; не вооруженные ничем серьезным полицейские модели путались под ногами, пытаясь создать визуальную иллюзию превосходства в численности и принять на себя первые залпы, словно дешевые механические мишени. Я мрачно наблюдал, как мои братья, даже не замедляя своего тяжелого, мерного шага, превращают эти неуклюжие куски железа в дымящийся шлак, систематично выжигая их сенсорные узлы и силовые приводы, чувствуя глухое удовлетворение от того, как легко мы превосходим обычных машин в скорости реакции и хищной, инстинктивной пластике движений. Третий этаж, встретивший нас необъятными просторами парадного зала, преподнес неприятный, болезненный сюрприз, напомнив о том, что даже слепая паника порой способна огрызнуться удачным броском. Случайный, а может и нет, выстрел, сделанный кем-то из отступающих гвардейцев, по невероятной траектории угодил точно в роскошное, украшенное лепниной основание циклопической хрустальной люстры, свисающей с расписного потолка. Оглушительный взрыв перебил массивные крепежные цепи, и многотонная конструкция с характерным стеклянным звоном рухнула вниз, прямо на головы прорывавшихся через центр зала бойцов из лобовой штурмовой группы. Я не увидел этого своими глазами, но ощутил удар через нашу общую связь — как внезапный, отдающийся фантомной болью в затылке стон искореженного металла и спазм перегруженных сервоприводов, прокатившийся по сети. Мой разум мгновенно оценил ущерб, с холодным прагматизмом зафиксировав отсутствие фатальных повреждений: братья были живы, их внутренние органические капсулы уцелели под слоями брони, но они оказались намертво придавлены обломками и временно выбыли из боя, требуя немедленной помощи. Тем временем мой собственный отряд увяз на подходах к четвертому этажу, наткнувшись на грамотно выстроенную, эшелонированную огневую точку в узком, простреливаемом насквозь коридоре, где каждый шаг вперед грозил обернуться сквозной пробоиной. Пока Эск и Аурек, подчиняясь моим безмолвным жестам, пытались проплавить обходной путь через смежные помещения, я прошагал в просторный зал отдыха, усыпанный хрустящим под подошвами битым стеклом, и мой взгляд зацепился за валяющийся на полу обгорелый флаг Доминиона. Гордая государственная символика была безжалостно выжжена плазмой, плотная, расшитая золотом ткань жалко дымилась, превратившись в красноречивую, не требующую дополнительных пояснений метафору рушащегося на наших глазах старого мира. Стоил ли этот жалкий, оплавленный кусок материи тысяч жизней, обращенных в пепел на ступенях парадной лестницы? И именно в эту секунду, словно подтверждая мои философские размышления, по незримым нитям нашего коллективного сознания прокатилась короткая, пульсирующая волна чужого удовлетворения, сопровождаемая четким пониманием: командный центр, расположенный на самой вершине башни, взят под контроль. Те самые братья с крыш, пробивавшиеся сверху, сумели сломить последние очаги сопротивления и загнать остатки защитников в угол, вынудив их бросить оружие перед лицом абсолютной, неотвратимой гибели. Я воспринял эту новость без малейшего укола ревности или уязвленного самолюбия, не испытывая ни жажды личной славы, ни разочарования от упущенной возможности стать первым; мой разум наполнился лишь холодным, расчетливым облегчением от того, что боевая задача выполнена, а бессмысленная трата жизней наконец-то остановлена. После падения командования обороняющейся стороны остаточная зачистка монументального здания стремительно утратила свой кровавый накал, превратившись в методичную, пугающую своей механической обыденностью рутинную формальность. Спускаясь после прочесывания этажей обратно по усеянным телами лестничным пролетам, я мимоходом заглянул в захваченную трансляционную студию, где нас встретили пустые, развернутые к камерам кресла операторов и брошенное в спешке дорогое оборудование. Прожекторы уже были выставлены под идеальными углами, чтобы выгодно подсветить зал заседаний для грядущей трансляции триумфа ренегатов, и я криво, с едкой иронией усмехнулся про себя, понимая, что для этих политических стервятников красивые, выверенные символы всегда будут важнее кровавой реальности, остывающей прямо за дверями студии. Спустившись еще ниже, туда, где мои братья уже сгоняли в плотные кучи сдавшихся в плен доминионцев, я увидел сцену, которая окончательно разрушила любой пафос этой тактической победы. Прямо на залитом кровью и усыпанном пустыми энергоячейками полу сидел юный, едва достигший восемнадцатилетия легионер, который безудержно, по-детски плакал, трясущимися руками размазывая по бледному лицу черную копоть и слезы, не в силах справиться с шоком своего первого и, вероятно, последнего в жизни настоящего сражения. Рядом с ним, покорно опустив головы и понурив плечи, стояли седые, покрытые ожогами ветераны, не смея поднять глаз на своих безмолвных, закованных в темную броню победителей. Грохот выстрелов, хруст ломающегося пластика и крики умирающих не оборвались благородной тишиной, а просто истончились, уступив место куда более тяжелому, царапающему слух фону. Боевые действия прекратились, оставив после себя лишь судорожные всхлипы сломленного мальчишки, треск остывающего шлака да низкое, вибрирующее гудение наших сервоприводов — жалкий звуковой осадок, в котором я отчетливо осознал, что самое сложное в этой войне только начинается. Поднявшись в святая святых правительственной башни — роскошный, залитый холодным светом голографических панелей командный центр, я застал там командира прорвавшейся с крыш штурмовой группы. Херф, чья помятая броня была густо измазана чужой кровью и въевшейся копотью, не произнес ни единого слова, лишь молчаливо перебросил мне по каналам нашей общей связи тяжелый массив информации, выпотрошенный из уцелевших терминалов безопасности. Я погрузился в эти сухие сводки журналов эвакуации, пропуская их через свое человеческое сознание, и с каждым мгновением кристально ясная, отвратительная в своей неприкрытой циничности картина складывалась воедино. Властная верхушка Доминиона — все эти надменные корпораты-технолорды, гениальные генетики и их бесчисленные приближенные — даже не думали делить судьбу с осажденной столицей. Судя по выгруженным журналам, они начали свою трусливую эвакуацию через сеть заранее подготовленных секретных туннелей еще в тот момент, когда первые залпы нашего штурма только сотрясали внешние периметры Адаскополиса. Пока мы с боями выгрызали каждый метр городских улиц, арканианская элита уже благополучно грузилась на два тяжело бронированных корабля, чтобы навсегда раствориться в безопасной пустоте космоса. Этот неоспоримый факт превращал только что закончившуюся мясорубку в чудовищный, лишенный всякой логики фарс. Долгое, истощающее сопротивление лоялистов в центре города, каждая капля крови, пролитая на мраморных ступенях этой цитадели, не имели абсолютно никакого тактического или военного смысла. Элита Доминиона просто хладнокровно бросила свои войска в топку. Обреченные кадровые легионеры и обманутые мальчишки-ополченцы тысячами превращались в ничто под ударами наших расщепителей не ради победы или защиты своего дома. Они покорно умирали в глухой осаде исключительно ради одного: выступить одноразовым заградительным барьером и купить своим уже сбежавшим создателям несколько лишних часов для безопасного старта. Я безжалостно транслировал эту голую, нелицеприятную правду в общую сеть, позволяя братьям воочию убедиться, с какой легкостью владыки этого мира отправляют на убой собственных цепных псов. Отклики, гулким эхом прокатившиеся по нашей незримой связи, были полностью лишены человеческого театрального гнева или истеричного отчаяния. Кто-то из ассимиляторов просто зафиксировал этот факт с ледяным, безучастным равнодушием хищника, оценившего слабость чужой породы, а от других я уловил смутные, тяжелые волны скрытого раздражения — новорожденные разумы учились презирать тех, кто с такой подлой трусостью расплачивается за собственную шкуру жизнями брошенных солдат. Оставив командиров потрошить оставшиеся закрытые архивы данных, я тяжело переступил через искореженные взрывом створки и вышел на широкий обзорный балкон, подставляя свой изувеченный боями корпус под искусственные потоки мощных вентиляционных систем. Моя массивная броня представляла собой жалкое, испещренное глубокими шрамами зрелище: некогда гладкие пластины покрывал густой, маслянистый слой гари, края сквозных пробоин от плазменных попаданий были наспех заварены в полевых условиях, чтобы не нарушать герметичность, а глубоко под этим изуродованным металлом уже зудела и болезненно пульсировала регенерирующая, стягивающая собственные разрывы химерная плоть. Передо мной, словно на гигантской, изодранной в клочья ладони, раскинулось поверженное элитное сердце столицы, надежно укрытое полусферой циклопического термокупола. За пределами этого защитного свода безмолвствовала мертвая, абсолютно безразличная к нашим кровавым страстям ледяная пустошь Аркании. Глядя на эту панораму, я с холодной ясностью осознал, что сейчас нахожусь на стыке трех совершенно чуждых, не пересекающихся реальностей: вечной арктической стужи снаружи, душного, задыхающегося в мраке киберпанка многоярусных подземелий, откуда мы начали свой прорыв, и этого растерзанного войной теплого оазиса, зажатого между ними. Внутри купола больше не было густого, режущего оптику дыма от горящих зданий — ему на смену пришла плотная, влажная пелена белесого пара, поднимающаяся от заливаемого химикатами остывающего камня. В воздухе, словно растревоженные насекомые, хаотично роились десятки пузатых пожарных дроидов, гасящих последние очаги возгорания, а между изувеченными шпилями уже деловито сновали тяжелые транспортные баржи и спидеры, прорезая сизую дымку тревожными вспышками фар. И как бы настойчиво наши создатели ни бомбардировали командную сеть строжайшими директивами о минимизации инфраструктурного ущерба, реальность жестоко посмеялась над их планами — масштаб разрушений оказался поистине катастрофическим. Исковерканные, оплавленные плазмой остовы частично обрушенных высоток уродливо чернели на фоне некогда роскошных парковых зон, превращая архитектурную гордость Доминиона в гигантскую свалку. Далеко внизу, на парадной площади, побежденные лоялисты молчаливо швыряли свое оружие в растущую гору металлолома под перекрестными прицелами замерших изваяниями братьев. Глухой, методичный стук бросаемых бластеров вплетался в жалкую, скулящую симфонию финала, пока искусственный ветер вентиляционных систем гнал по улицам серый пепел и влажную каменную пыль, словно тщетно пытаясь замести следы этой великой бойни. Я поднял голову, всматриваясь в гладкий защитный свод, сквозь который не было видно холодной россыпи звезд, и мой прагматичный разум безошибочно вычерчивал контуры нашего незавидного будущего. Где-то там, в недосягаемой пустоте, выжившие архитекторы Доминиона уже зализывают раны, чтобы спустя время вырастить новую, еще более смертоносную армию био-солдат Зеты Магнуса и обрушить ее на эту многострадальную планету с удвоенной яростью. Но даже эта перспектива меркла перед тем фактом, что совсем скоро в систему войдут корабли Галактической Республики, ведомые неумолимым Мейсом Винду, и для них мы, непостижимые чудовища из нелегальных пробирок, станем лишь подлежащей немедленной зачистке генетической ересью. Тактическая победа, вырванная ценой колоссальных потерь, на моих глазах оборачивалась абсолютным, зияющим стратегическим провалом, ведь наша революция, по сути, не завершила ничего, лишь запустив безжалостный таймер до следующей, куда более страшной катастрофы. «Стоила ли эта локальная победа такой чудовищной цены?» — мысленно, с горькой усмешкой спросил я самого себя, хотя прекрасно понимал всю бессмысленность и некорректность этого вопроса, ведь кровавый счет уже был оплачен сполна. И все же, под толстым слоем машинного расчета и циничного инстинкта выживания, во мне тяжело и болезненно ворочалось забытое, сугубо человеческое ощущение — мне было мерзко. Не стыдно за пролитую кровь легионеров, не совестно перед павшими врагами, а просто до тошноты мерзко от осознания того, что я лично руководил захватом чужого города и превратил тысячи разумных существ в кровавый пар, пока настоящие виновники войны спокойно попирают палубы своих роскошных эвакуационных яхт. Я не чувствовал в себе ни внезапно проснувшегося мессианского комплекса спасителя, ни желания толкать пафосные, зажигательные речи перед выстроившимся внизу батальоном; мой разум просто зафиксировал сухой, неоспоримый факт: я единственный в этой армии, кто видит общую стратегическую картину благодаря знанию канона из прошлой жизни. Никто из этих новорожденных, свирепых, но наивных в своей прямолинейности химер не способен просчитать грядущее прибытие джедаев, и если я прямо сейчас не начну планировать нашу эвакуацию с этой обреченной планеты, они все превратятся в выжженный доминионскими и республиканскими бластерами шлак. Это решение не имело ничего общего с самопожертвованием или слепым геройством — это было лишь холодное, прагматичное принятие роли старшего брата, который просто не имеет морального права бросить своих подчиненных на растерзание истории. Смесь колоссальной ментальной усталости от непрерывного управления сотнями чужих жизней, давящей ответственности за их судьбы и тёмного, первобытного удовлетворения от самого факта выживания тяжелым грузом легла на мои поврежденные плечи. «Сотни жизней. Моя личная ответственность теперь. И как я только в это вляпался?» — мысленно протянул я, опираясь бронированными руками на парапет балкона и четко осознавая, глядя на разрушенный город, что наша настоящая война только начинается».