Несимбионт в ДДГ. Книга 1: Арканианская Революция

Тишина, опустившаяся на Адаскополис после падения правительственного квартала, казалась неестественной, почти осязаемо тяжелой, словно густая взвесь пепла, всё ещё кружащаяся под сводами термокупола. Я стоял в полумраке широкого коридора захваченного Министерства науки, прислонившись спиной к прохладной мраморной стене, и вслушивался в эту непривычную пустоту, разорвавшую бесконечную череду грохота, криков и шипения плазмы. Мой левый манипулятор — тяжелая горнодобывающая клешня, переоборудованная под нужды штурма, — ритмично подергивался, издавая тихое, бесящее пощелкивание. Поврежденный в последней мясорубке привод раз за разом пытался сомкнуть стальные пальцы, послушно следуя фантомным импульсам перебитой проводки, и это механическое тиканье отдавалось в моей голове странной смесью тупой боли и холодного раздражения. Две сквозные пробоины в грудных бронепластинах, наспех стянутые грубыми швами полевой сварки, всё ещё пульсировали остаточным жаром. Там, под слоем обугленного металла, моя биомеханическая плоть медленно и мучительно переваривала атомарную кашицу, втянутую расщепителем из останков врагов, сплетая новые волокна взамен сожженных. Я опустил взгляд на свой изрубцованный, покрытый слоем маслянистой сажи и чужой крови корпус. Еще вчера — безликая боевая единица, пушечное мясо, брошенное на убой слепыми творцами. Сегодня — командир в победившей армии. И что мы будем делать завтра, когда этот адреналиновый угар окончательно выветрится? От этого осознания внутри разрасталась гулкая, сосущая пустота, в которой не было ни радости победы, ни солдатского триумфа, а лишь глухая, звериная усталость выжившего. Из-за резных двустворчатых дверей соседнего зала, бывшего когда-то личной приемной министра, доносились приглушенные, но яростные голоса. Арканианские ученые, сбросившие белоснежные лабораторные халаты ради строгих мундиров революции, упоенно делили власть над остывающим трупом столицы. Мой слух, даже без осознанной фокусировки, выхватывал из их многоголосого хора обрывки фраз, от которых веяло абсурдной, книжной наивностью. Они спорили о названиях должностей новых министерств, согласовывали тексты торжественных декретов и с пеной у рта делили кресла в комитетах, пока за окнами, на заваленных обломками и мертвецами улицах, догорали остовы боевых машин. Я прикрыл оптику, мысленно отсекая этот назойливый фоновый шум. Ренегаты уже вовсю транслировали победные воззвания через уцелевшие информационные сети города, провозглашая эру свободной науки и справедливости, назначая из своих рядов «комиссаров» и «временных управляющих». Они раздавали громкие титулы, не имея под ними ни реальных механизмов контроля, ни элементарного понимания того, как удержать израненный город от скатывания в первобытный хаос. Ученые играли в политику, словно дети, дорвавшиеся до панели управления орбитальным крейсером, совершенно не задумываясь о том, что реактор давно идет вразнос. Мы выиграли для них войну на земле, но они даже не представляли, что делать с этой победой, пока столица лежала в руинах, открытая всем ветрам. И в этом отвратительном контрасте между высокой кабинетной демагогией и смрадом горелого мяса на моих доспехах крылась поистине дьявольская ирония. Озарение снизошло на новоявленных хозяев планеты лишь спустя несколько часов, когда хмель первых победных реляций окончательно рассеялся, уступив место холодному, отрезвляющему похмелью реальности. Сквозь прозрачные стеклянные перегородки командного центра я с мрачным удовлетворением наблюдал, как седобородый арканианец — судя по властным манерам, бывший глава какого-то крупного кибернетического отдела — суетливо развернул над центральным столом масштабную голографическую карту Адаскополиса. Ему хватило одного внимательного взгляда на россыпь мерцающих багровых маркеров, чтобы осознать всю глубину их стратегической близорукости. Неприступное здание Министерства безопасности зияло на схеме черной дырой неизвестности, монументальные корпоративные комплексы лояльных Доминиону техно-лордов всё ещё ощетинивались молчащими, но активными автоматическими турелями, а колоссальная, уходящая на километры вниз сеть подземных коммуникаций столицы и вовсе превратилась в идеальное убежище для недобитых регулярных частей. Ученые самозабвенно праздновали триумф в пустом, кровоточащем городе, который, по сути, им даже не принадлежал. Эфир, до этого гудевший лишь пафосными политическими декларациями и проектами декретов, внезапно взорвался сухой, нервной трескотней отдаваемых приказов. Ренегаты спохватились, начав лихорадочно перераспределять оставшиеся в их распоряжении войска, словно отчаявшийся игрок в сабакк, пытающийся закрыть открытые бреши в своей обороне последними, уже битыми картами. Выйдя на широкий обзорный балкон, я молча смотрел, как тяжелые репульсорные грузовики, всё ещё хранившие на своей матовой броне свежие подпалины от плазменных попаданий, один за другим срывались с импровизированных стоянок. Они уносили в своих гудящих утробах сотни таких же, как я, штурмовиков навстречу новым, абсолютно бессмысленным смертям в промерзших каньонах, чужих городах и на темных нижних ярусах столицы. Буквально за какой-то час правительственная зона стремительно опустела, лишившись не только ударных штурмовых частей, но и дроидов, а также всего армейского транспорта, бездумно реквизированного тыловиками под нужды глобальной планетарной зачистки. Волна этой суматошной, плохо спланированной мобилизации неминуемо докатилась и до меня. Приемный контур в основании моего черепа болезненно завибрировал, транслируя голос безымянного координатора — плоский, лишенный всяких интонаций звук, дополнительно изуродованный дешевым вокодером. От моего потрепанного батальона требовали немедленно выдвинуться в промышленный сектор для подавления очередного укрепленного узла лоялистов. Я медленно, словно давая себе время на раздумья, опустил взгляд на свою грудь, где под наспех наложенными заплатами вздрагивала, жадно сращивая разорванные плазмой волокна, потревоженная биомасса, а затем перевел фокус на дергающийся в непрекращающемся спазме левый манипулятор. Воевать в роли расходного материала ради чужих, непонятных мне политических амбиций осточертело еще сутки назад. — Запрос отсрочки, — мой собственный голос, пропущенный через внешний динамик шлема, прозвучал нарочито ровно, с идеальной имитацией бездушного механического равнодушия, за которым я тщательно прятал вполне человеческое, глухую злость. — Критические повреждения брони и ходовой части после последнего огневого контакта. Эффективность подразделения снижена до неприемлемых значений. Требуется немедленное техническое обслуживание. Координатор на том конце невидимой линии связи недовольно цыкнул, явно не привыкший к тому, что его идеальные, безотказные биомеханические солдаты внезапно начинают торговаться, виртуозно прикрываясь базовыми протоколами самосохранения. — Отказано, — сухо отрезал арканианец, и в его тоне на мгновение проскользнула тонкая, истеричная нотка существа, у которого катастрофически не сходится баланс в расчетных таблицах. — Резервов нет. Выдвигайтесь в текущем состоянии, это приказ. — Невозможность исполнения, — я упрямо стоял на своем, вложив в эту короткую фразу всю вязкую, непреклонную тяжесть машинной логики, против которой теоретики-ученые были совершенно бессильны. — Отказ сенсорного блока и частичная парализация левого сервопривода неизбежно приведут к стопроцентной потере боевой единицы в условиях плотного городского боя. Отправка отряда прямо сейчас математически равна бесцельной утилизации ценного ресурса. В эфире повисла тяжелая, гнетущая пауза, наполненная лишь тихим шипением статических помех. Арканианец явно скрипел зубами от злости, пытаясь найти достойный контраргумент, но его неповоротливое бюрократическое мышление безнадежно забуксовало, столкнувшись с формально безупречным, подкрепленным телеметрией рапортом об износе. Наконец, система недовольно пискнула, фиксируя в реестре мое временное освобождение от активных боевых задач. За следующие полчаса безликая машина управления еще трижды пыталась слепым перебором встроить меня в график штурмов, и каждый раз я методично, с ледяным спокойствием саботировал приказы, ссылаясь на критические повреждения. Ренегатам пока что с лихвой хватало фанатичных добровольцев и послушных, еще не осознавших собственное «я» серийных единиц — на то, чтобы ломать мое персональное упрямство, у них просто не было ни сил, ни времени. Эта благословенная передышка закончилась неожиданным персональным вызовом, пришедшим по выделенному, защищенному каналу. Меня требовали явиться в бывший кабинет министра торговли, расположенный этажом выше в этом же здании. Массивные, богато украшенные резьбой двери из темного, полированного дерева бесшумно разъехались в стороны, впуская меня в просторное помещение с высокими сводчатыми потолками, где тонкий аромат дорогого табака причудливо и тошнотворно смешивался с едкой вонью озона и сгоревшей изоляции. За необъятным столом, казавшимся несокрушимым островком стабильности посреди царящего вокруг революционного хаоса, сидел арканианец средних лет. Его белесые, лишенные зрачков глаза цепко и профессионально ощупывали мою избитую, покрытую слоем копоти броню, а на груди строгой, с иголочки новой униформы криво висела временная, явно наспех отштампованная нашивка «Координатор безопасности». — Подойди, — бросил он, небрежно откладывая в сторону тонкий инфопланшет. В его голосе не было ни капли страха перед огромным, испачканным кровью киборгом, ни малейшего уважения к солдату — лишь усталая, прагматичная оценка собственника. — Я внимательно изучил логи твоего отряда за последние сутки. Орбитальная станция «Щит», прорыв через нижние технические ярусы, захват штаба Легиона. Ты демонстрируешь... весьма нетипичную для вашей серийной линии инициативность. Я промолчал, ответив ему тяжелым, немигающим взглядом тусклых оптических сенсоров. Сомнительная похвала из уст существа, которое еще вчера утром считало меня лишь удачным куском лабораторного мяса, соединенным с микросхемами, не стоила для меня и ломаного кредита. — Армия ушла зачищать планету, — продолжил координатор, тяжело вздохнув и машинально потирая переносицу тонкими бледными пальцами; этот мелкий, сугубо человеческий жест выдал его с головой — он был до смерти напуган. — Столица осталась практически беззащитной, а именно здесь сейчас находится всё наше временное правительство. Я срочно формирую службу охраны правительственного квартала. Ты принимаешь командование сектором. Под бесстрастной маской равнодушного металла я внутренне усмехнулся, в полной мере оценив поистине фантастическую насмешку судьбы сложившейся ситуации. Охрана правительства — должность, звучащая невероятно престижно и статусно для любого кадрового офицера, на деле оказывалась идеальной, глубоко тыловой синекурой, полностью лишенной риска быть заживо сожженным в плазменном огне ради чуждых и нелепых идеалов. — Подтверждаю параметры задачи, — я не стал тратить ресурс на уставной салют, замерев изваянием из обожженного металла, и лишь намеренно позволил поврежденному сервоприводу шеи издать жалобный, царапающий слух металлический скрежет, который идеально подчеркивал мою мнимую покорность и крайнюю степень износа. — Запрашиваю точную зону ответственности и списочный состав передаваемого подразделения. Арканианец с видимым облегчением вывел на голографический проектор над столом объемную схему района. Центральный правительственный квартал, здания министерств, купол парламента и наша текущая дислокация, захватывающая несколько прилегающих широких проспектов и обширную, запутанную сеть нижних ярусов прямо под нами. — Под твое начало переводятся все те боевые единицы, что не прошли технический отсев для штурмовых вылетов, — координатор брезгливо поморщился, словно говоря о бракованном, залежалом товаре. — Поврежденные, ждущие ремонта, отставшие от своих основных групп. Сборная солянка, выбраковка. Но для рутинного патрулирования улиц и охраны внешнего периметра этого должно хватить. Твоя главная задача — не дать никаким случайным недобиткам лоялистов прорваться к штабу, пока наш Совет формирует новые органы исполнительной власти. Он протянул мне массивный правительственный инфопланшет, содержащий мастер-коды доступа к административным системам квартала и длинные перечни моих новых, изрядно побитых войной подчиненных. Я принял его здоровым манипулятором, сжав гладкий пластик чуть сильнее, чем того требовала необходимость. Охрана правительства. Легальный доступ к закрытым базам данных столицы. Полная тактическая свобода действий на вверенной мне огромной территории под непробиваемым прикрытием высших полномочий. Это был воистину идеальный, подаренный самой судьбой плацдарм для того, чтобы начать выстраивать собственную жестокую игру, пока эти наивные кабинетные революционеры азартно делят шкуру еще не убитого медведя. Мой первый самостоятельный обход новой зоны ответственности начался с глухого, скрежещущего звука собственных шагов по усеянным битым стеклом проспектам правительственного квартала. Монументальные здания бывших министерств, подпиравшие своими мраморными колоннами искусственное небо купола, возвышались по обе стороны улиц немыми свидетелями чужого триумфа. Их величественные фасады были безжалостно исполосованы черными ожогами от тяжелых плазменных разрядов, а на широких тротуарах, среди обломков дорогой лепнины и поваленных осветительных мачт, всё ещё чадили масляным дымом остовы подбитых полицейских спидеров. Здесь пахло осевшей каменной пылью, пролитым антифризом и смертью — густой, вязкий коктейль, который мои химические рецепторы раскладывали на базовые элементы с бесстрастной, отстраненной скрупулезностью. Я свернул в узкий боковой переулок между административными корпусами и намертво остановился, уловив на самом краю восприятия слабый, почти истаявший электромагнитный шепот. Это не было системным уведомлением или вспышкой на тактическом дисплее; скорее, это походило на тихое, мучительное дыхание, отдающееся тупой, ритмичной вибрацией прямо в моем приемном контуре. У почерневшей от дыма кирпичной стены, наполовину заваленный рухнувшим карнизом, лежал ассимилятор. Его грудная пластина была пробита в трех местах, левая нога обрывалась рваным, спекшимся от высокой температуры металлическим крошевом на уровне середины бедра, а тусклая оптика глаз давно потухла, экономя последние капли энергии в поврежденном реакторе. Я тяжело опустился на одно колено, осторожно сдвигая массивный кусок лепнины здоровым манипулятором. Креш. Тот самый угрюмый штурмовик с припаянной дроидной кистью, вместе с которым мы сутки назад вырезали охрану орбитальной станции. Он лежал здесь с самых первых часов наземного штурма, погрузившись в глубокий аварийный анабиоз, чтобы не умереть от критической потери рабочих жидкостей. Никто не пришел за ним. Никто даже не пытался его искать. Медленно выпрямившись, я обвел взглядом изувеченную улицу, позволив своим сенсорам скользнуть дальше, за пределы видимого оптического спектра. В двадцати шагах от нас, полузасыпанный землей в глубокой воронке от термального детонатора, едва заметно мерцал еще один угасающий тепловой контур. Чуть дальше, у подножия разбитой парадной лестницы — третий. Жесткая, безжалостная констатация факта ударила по сознанию с силой гравитационного молота: ренегаты просто не организовали службу эвакуации. Опять. Чего еще стоило ожидать от ослепленных властью кабинетных теоретиков, никогда не видевших, как их создания истекают смазкой на асфальте? Они вычеркнули раненых из списков, списали как отработанный шлак, а весь немногочисленный армейский транспорт был спешно угнан свежими отрядами для захвата новых политических трофеев. Туда же угнали и дроидов, которых и так становилось все меньше по мере того, как их разбирали на детали. Для наших творцов мы были не более чем одноразовыми инструментами — выстрелил, затупил лезвие, перешагнул и пошел дальше. Внутри меня, в том самом странном водовороте, где циничный расчет земного инженера сплетался с первобытными инстинктами химерной стаи, начала формироваться кристально ясная, двойная мотивация. Моя человеческая, прагматичная часть с абсолютной расчетливостью оценивала лежащих на асфальте братьев как ценнейший, бесхозный ресурс — готовую армию закаленных в боях ветеранов, которые, будучи спасенными из этого ада, станут преданы лично мне, а не абстрактным идеалам революции. Но сквозь этот сухой математический расчет прорывалось и нечто иное, глухое и звериное — тяжелая, свинцовая ярость от осознания того, что мою стаю, существ, выращенных из того же генетического материала и деливших со мной общую боль в плазменном огне, оставили гнить на потеху местным стервятникам. Я переключил канал связи на общую частоту вверенного мне сектора, транслируя свой голос не только в эфир, но и усиливая его через внешние динамики шлема, чтобы слова обрели физическую плотность в пустом городе. — Всем подразделениям охраны правительственного квартала. Немедленно прекратить патрулирование внешнего периметра и начать сплошное прочесывание сектора. Ищите поврежденных братьев. Сканируйте каждый подвал, каждую воронку и завал. Всех найденных стягивать в бывший гараж легиона Доминиона. В эфире возникла короткая, неуверенная заминка. — Командир, — хрипло отозвался Грек, один из приданных мне десятников, чья ментальная сигнатура выдавала легкое замешательство новорожденного разума, столкнувшегося с прямым нарушением заложенного алгоритма. — Поиск дефектных единиц не входит в озвученные Советом задачи. Мы оголим подходы к штабу... — Теперь входит, — я не стал повышать голос, позволив металлическому рокоту вокодера просто задавить его робкое возражение своей монолитной тяжестью, в то время как мой здоровый манипулятор бережно, почти по-человечески стирал едкую бетонную пыль с окуляров Креша. — Мы не бросаем своих. Выполнять. Связь в моем приемном контуре ожила резким, режущим слух статическим треском, сквозь который почти сразу прорвался искаженный помехами, донельзя возмущенный голос арканианского координатора. Опьяненные властью ученые, пристально следившие за красивыми тактическими голограммами в своих уютных кабинетах, наконец-то заметили, что красные маркеры моей выбраковки вместо того, чтобы послушно застыть на перекрестках правительственного квартала, начали хаотично расползаться по руинам, стягиваясь к неприметной точке бывшего легионерского гаража. — Что за самодеятельность в секторе? — тон арканианца срывался на визгливые, панические ноты существа, чья идеальная картина мира внезапно дала трещину. — Я приказывал держать жесткий периметр вокруг министерств! Транспортные маневры, перемещение отрядов вглубь развалин... Какого хатта там происходит, командир?! — Провожу экстренную операцию по восстановлению боеготовности вверенного мне сектора, — я намеренно перебил его, вклинившись в поток обвинений с непроницаемым, монотонным спокойствием автоматона, зачитывающего параграф из скучного армейского устава, попутно отсекая своим здоровым манипулятором кусок искореженной арматуры, мешавшей вытащить из-под завала очередного искалеченного сородича. — Осуществляю сбор критически поврежденных боевых единиц для немедленного ремонта и возвращения в строй. Координатор на том конце связи запнулся, явно сбитый с толку этой непрошибаемой, лишенной всяких эмоций стеной машинной логики. — После затяжных уличных боев в столице математически нецелесообразно разбрасываться ценным ресурсом, — продолжил я, не давая ему времени на осмысление, размеренно вколачивая в его сознание правильные, удобные для меня тезисы. — Организованная эвакуация дефектных единиц, их последующий ремонт и реинтеграция в патрульные цепи гарантированно увеличат плотность охраны квартала, попутно снизив логистическую нагрузку на ваши резервы. В эфире повисла длинная, напряженная пауза, во время которой я почти физически слышал, как в мозгу ученого скрипят шестеренки, пытающиеся найти изъян в этой безупречной прагматике. Наконец, он неохотно сдался. — Логично, — процедил координатор сквозь зубы, явно недовольный тем, что не смог придраться к моим действиям. — Продолжать в фоновом режиме. Но приоритет — внешнее кольцо охраны. Не смейте отвлекаться от основной задачи. Связь оборвалась. Я мысленно констатировал маленькую, но невероятно важную победу: теоретики из Совета формально одобрили мои действия, даже не попытавшись вникнуть в их суть. Переутомленные бессонницей и захлебывающиеся в океане свалившейся на них политической рутины, они сами выдали мне идеальное прикрытие. Теперь всё, что я буду делать ради своей стаи — любые агрессивные реквизиции, тайный захват ресурсов, складирование запчастей — будет гладко укладываться в удобную для них концепцию "повышения боеготовности". Искать предательство в действиях старательного, пекущегося о благе революции биомеханического пса им просто не придет в голову. Получив официальную, пусть и слепую, индульгенцию, я взялся за обустройство нашей новой операционной базы со скрупулезностью параноика, дорвавшегося до ключей от хранилища. Оставив патрули на ключевых перекрестках и у входов в нижние ярусы, я лично прошел через правительственные терминалы, взахлеб впитывая в изолированные участки своей памяти всё, до чего мог дотянуться. Планы подземных коммуникаций, схемы вентиляционных шахт, реестры имущества, финансовые документы, списки лояльных Доминиону чиновников и, самое главное, мастер-коды ко всем служебным помещениям сектора — всё это тончайшими информационными ручейками стекалось в мой разум, оседая там мертвым, но невероятно ценным грузом. Я нашел заброшенные склады легиона, доверху забитые законсервированными энергоячейками, армейскими бластерами и запчастями для спидеров, тут же выставив возле них круглосуточные посты из верных мне киборгов с приказом стрелять на поражение в любого, кто попытается подойти без моего личного допуска. Но настоящей, саднящей проблемой, тормозившей все мои планы, оставалось катастрофическое отсутствие ремонтных мощностей. Огромный гараж бывшей казармы, который я выбрал в качестве пункта сбора, щетинился пустыми ремонтными стендами, однако для того, чтобы превратить его в полноценную мастерскую, мне отчаянно требовались инструменты, медицинское оборудование из брошенных госпиталей и, что важнее всего, грузовой транспорт и дроиды-ремонтники. Мои официальные запросы, отправленные через командную сеть ренегатам, раз за разом разбивались о глухую, непробиваемую стену бюрократического безразличия. "Свободных ресурсов нет", "Ожидайте своей очереди", "Заявка переведена в статус отложенных" — система издевательски кормила меня стандартными отписками, пока мои собственные братья, те немногие, кто сохранил подвижность, пытались чинить раненых голыми манипуляторами. Доходило до абсурда: те крохи техники, которые мне удавалось найти и присвоить прямо на улицах, бесцеремонно изымались вышестоящими инстанциями для переброски очередной партии смертников на другие концы планеты. Я стоял посреди полутемного гаража и наблюдал, как несколько солдат, вооружившись плазменными резаками, притащенными из разрушенного строительного магазина, пытаются залатать пробоины в броне своих сородичей. Это была изнурительно медленная, грубая работа, от которой у меня внутри всё сжималось в тугой ком ледяной ярости. Я опустился на колени рядом с Крешем, чье тело было распластано на импровизированном операционном столе, собранном из нескольких оружейных ящиков. Его оторванная левая нога представляла собой жалкое зрелище из оплавленных проводов и мертвой плоти. Не говоря ни слова, я протянул руку, принимая от стоящего рядом брата тяжелую, угловатую конечность, срезанную с мертвого ассимилятора, чей реактор был фатально пробит в утреннем бою. Искры от моего собственного сварочного аппарата брызнули во все стороны, ослепительно вспыхивая в полумраке помещения, когда я начал миллиметр за миллиметром соединять чужую механику с израненным телом Креша, попутно наблюдая, как его собственные биомеханические волокна медленно, словно нехотя, начинают оплетать чужеродные контакты. Когда последний шов остыл, а диагностическая цепь замкнулась, тусклая оптика Креша вздрогнула, сопровождая пробуждение сухим щелчком реле внутри черепа, и медленно разгорелась ровным, багровым светом возвращающегося сознания. Мой приемный контур уловил короткий, слабый импульс в тактической сети — не слова, на которые он еще не был способен, а чистую, неразбавленную эмоцию, в которой странным образом смешались немая преданность и облегчение существа, понявшего, что его не бросили гнить в сточной канаве. Я с силой ударил по только что приваренному суставу, проверяя жесткость сцепления металла, намеренно игнорируя скрежет сервоприводов. — Отдыхай, — мой голос через внешний динамик прозвучал сухо, без лишнего пафоса. — Вернешься в строй, когда реактор выйдет на номинальную мощность. Ответом мне стала тихая, пульсирующая волна в невидимом эфире, прокатившаяся от десятков других подбитых братьев, наблюдавших за этой сценой из своих углов. Они впитывали этот момент, это простое, человеческое действие, переплавляя его в фундамент своей абсолютной, монолитной верности. Перелом в этой изматывающей войне на истощение с собственной логистикой наступил там, где я его и ожидал — в хрупкой физиологии наших создателей. Спустя еще половину суток непрерывного контроля над глобальной картой планеты, на которой то и дело вспыхивали новые очаги ожесточенного сопротивления лоялистов, ренегаты банально выдохлись во второй раз. Разве эти лабораторные крысы действительно думали, что смогут вручную управлять планетарным конфликтом, не спалив дотла свои нежные нервные системы? Их биологический цикл взял свое: ученые начали совершать критические ошибки, опаздывать с приказами и откровенно саботировать процесс управления, вновь всё чаще отдавая принятие решений на откуп бездушным алгоритмам центрального компьютера и полевым командирам. Транспортная сеть окончательно развалилась, эвакуация раненых с дальних точек превратилась в фикцию, а процент потерь среди атакующих частей пополз вверх по пугающей экспоненте. Именно в этот момент, когда штаб ренегатов погрузился в апатию переутомления, система просто сбросила на мой идентификатор расширенные полномочия по координации тылового обеспечения всего правительственного сектора. Никаких помпезных речей, никаких личных вызовов на ковер — лишь сухое системное уведомление об изменении статуса. Они просто спихнули на меня работу, с которой больше не справлялись сами, оставив меня без малейшего контроля. Получив официальный карт-бланш, я развернул масштабную, безжалостную волну мародерства, прикрытую щитом моих новых прав. Мои отряды прочесывали каждый квадратный метр столицы, сгоняя в гараж брошенные гражданские грузовики, уцелевшие военные платформы Доминиона и всё, что имело рабочий репульсорный двигатель. Любые попытки других командиров оспорить реквизицию разбивались о мой новый допуск. Я систематически вычищал подвалы министерств, извлекая на свет запылившихся сервисных дроидов, медицинских ботов из разоренных клиник и медпунктов, тонны запчастей из гражданских и тайных армейских схронов, о которых узнал из скачанных ранее баз данных. Мастерская в гараже легиона наконец-то ожила по-настоящему, наполнившись гулом сварочных аппаратов, визгом циркулярных пил и слаженной работой трофейных дроидов, которыми теперь руководили мои выздоравливающие бойцы. Мы ставили на ноги тех, кто лежал мертвым грузом с первых часов штурма, возвращали в строй искалеченных ветеранов, прибывающих с других концов планеты, и ковали из этого изломанного железа свою собственную, преданную лишь мне армию. Ренегаты, не вникающие в методы, увидели лишь конкретный, привлекательный для них результат: боеспособность вверенного мне сектора взлетела до небес, охрана функционировала безупречно, а процент потерь стремился к нулю. Логическим итогом этой слепоты стало новое системное уведомление, тихо звякнувшее в моем сознании: меня официально повышали до уровня командующего всей объединенной группировкой правительственного сектора, что по меркам их разваливающейся армии приравнивалось к должности командира полка. Под бесстрастной броней киборга я с жесткой, циничной улыбкой принял пакет новых мастер-кодов. Они добровольно вручили мне армию и ключи от столицы просто за то, что я делал то, что было выгодно исключительно мне самому. Ночь опустилась на Адаскополис глухой, поглощающей звуки тяжестью, окончательно скрыв под собой уродливые шрамы недавних уличных боев. Я стоял на плоской, залитой застывшим феррокритом крыше бывшей казармы легиона и молча смотрел на затихшую столицу, чье искусственное дыхание сейчас поддерживалось лишь редкими, судорожными вспышками аварийных генераторов. Большая часть наземного города вне правительственного квартала была обесточена, и этот мертвенный сумрак лишь подчеркивал грандиозную, давящую пустоту захваченной столицы. Там, далеко впереди, за исполинскими панелями климатического купола, простиралась бескрайняя ледяная пустыня Аркании — ослепительно белая, бесконечно стылая и абсолютно равнодушная к нашей мышиной возне. Я запрокинул тяжелую бронированную голову, но вместо привычной, вселяющей надежду россыпи далеких звезд моя оптика уперлась лишь в безжизненное переплетение титановых балок и бронестекла, надежно отрезавших нас от остальной Галактики. Внутренняя пустота, терзавшая меня еще утром, теперь сменилась странным, непоколебимым спокойствием, щедро приправленным горькой, как пережженная смазка, сарказмом. Одурманенные своей иллюзорной властью ренегаты, сейчас наверняка спящие в теплых кабинетах или продолжающие делить несуществующие министерские портфели, были абсолютно уверены в том, что получили идеального, исполнительного цепного пса. Старательный командир охраны, который шаг за шагом наладил разрушенный тыл, с маниакальным упорством восстановил боеготовность вверенного сектора и покорно взял под козырек. Молодцы, ученые, отличная работа.