После тебя

— Убей его! Пырни ножом! Ну же!  Голос Паши резал слух. Заставлял сердце биться чаще.  Есения сжимала окровавленный нож в руке, с него стекала вода, вперемешку с кровью. Она смотрела, как Паша уворачивается от ударов Сергея, пригибается к кафельному полу бассейна. Тот действовал жестко, уверенно, профессионально. Паша же был слаб. Пробежка чуть ли не по всему Чернобылю слегка… утомила их обоих.  — Есь, не стой, как дура! Ну же!  — Эй! Вы чего это тут делаете окаянные? — откуда ни возьмись появилась уборщица в милом платочке, но с не милым личиком. Швабра в ее руках выглядела угрожающе и многообещающе.  Уборщица замерла с открытым ртом, переводя взгляд с окровавленного ножа в руках мелкой девчонки на двух мужиков, которые пытались друг друга утопить в бассейне, и обратно. Швабра в её руках дрогнула. — Это что ж такое делатся-то? — голос её поднялся на октаву. — Я щас милицию вызову! Убийцы! Бандиты! Сергей отшвырнул Пашу в сторону — тот полетел в воду с громким всплеском — и резко развернулся к уборщице. Замер на секунду, оценивая ситуацию. Мокрый свитер облепил его тело, с волос стекала вода, но взгляд остался стальным. Спокойно. Собранно. Страшно. Он шагнул к женщине, и та попятилась, выставив перед собой швабру как копье. — Не подходи! — взвизгнула она. — Буду кричать! — Не кричать, — голос Сергея прозвучал ровно, почти ласково, но от этого ласка стала еще страшнее. — Работать. Он сунул руку в карман мокрых джинс и извлек оттуда красную книжечку. Раскрыл, протянул уборщице прямо к лицу. — Подполковник Ингатьев. Комитет государственной безопасности СССР. — Он говорил четко, чеканя каждое слово. — Проводим оперативное мероприятие по задержанию особо опасных преступников. Уборщица выпучила глаза. Швабра дрогнула и медленно поползла вниз. — Ох ты ж... — выдохнула она. — А я думала... Думала, бандиты какие... — Бандиты и есть, — усмехнулся Сергей, убирая корочки. — Самые настоящие. А вы, гражданка, проявили бдительность. Спасибо за содействие. Он говорил это, а сам краем глаза следил за Есенией. Она все еще стояла с ножом, глядя на него огромными глазами, и дрожала. То ли от холода, то ли от страха. То ли от того и другого вместе. — А они... — уборщица кивнула на Пашу, который вылезал из бассейна, кашляя и отплевываясь, и на Есению, которая сжимала окровавленное оружие. — Тоже ваши? — Задержанные, — отрезал Сергей. — Допросим — сдадим куда следует. Он сделал шаг к уборщице, понизил голос: — Тут такое дело, мать. Сама видишь — все мокрые. А преступников в таком виде по городу вести — не комильфо. Не найдется у тебя местечка, где обсохнуть можно? Хоть на полчаса. А я за тобой словечко перед начальством замну — бдительность, значит, проявила, помогала органам... Уборщица замялась. Перевела взгляд с Сергея на мокрого, дрожащего Пашу, который пытался отжать рубашку, и обратно на красную книжечку, которая уже исчезла в кармане. — Ну... — протянула она неуверенно. — Есть тут подсобка. За раздевалками. Там теплый пол, батарея. Только... Только у меня смена через час кончается. А ключи... — Ключи у тебя, мать, — Сергей улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Есении внутри все переворачивалось. — И совесть. Не бросишь же советскую власть в беде? Уборщица не выдержала — фыркнула, махнула рукой. — Ладно, ироды. Пошли. Только чтобы тихо! И если что натворите — я мигом в милицию позвоню, поняли? — Поняли, — кивнул Сергей. — Спасибо, мать. Век не забуду. Он обернулся к ним. Взгляд скользнул по Паше — брезгливо, по Есении — задержался на секунду дольше. — За мной, — скомандовал коротко. — Быстро. И без глупостей. Они пошли. Узкий коридор, обшарпанные стены, запах хлорки и сырости. Уборщица семенила впереди, гремя ключами. Сергей замыкал шествие, и Есения чувствовала его взгляд между лопаток каждой клеткой спины. «Он нас прикрыл, — стучало в голове. — Он мог бы нас сдать. Мог бы добить Пашу. А он...» Зачем? Подсобка оказалась маленькой, тесной, заваленной ведрами и швабрами. Но там действительно было тепло — горячая батарея гудела, разливая по помещению спасительное тепло, и пол был сухим. — Час, — сказала уборщица строго. — Через час я вернусь. И чтоб духу вашего тут не было! — Будет сделано, — кивнул Сергей. Дверь закрылась. Лязгнул замок. Тишина. Они стояли и смотрели друг на друга. Мокрые. Дрожащие. Чужие в этом времени. Чужие друг другу. — Ну и что дальше? — подал голос Паш, облизывая рассеченную в кровь губу. — Товарищ капитан? Сергей посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом перевел глаза на Есению. На нож, который она все еще сжимала в руке. — Нож отдай, — сказал он тихо. — Хватит уже крови на сегодня. Есения подняла на него глаза. В них плескался страх, недоверие и что-то еще. То самое, что появилось там, в коридоре здания КГБ, когда он смотрел на нее и спрашивал имя. Она разжала пальцы. Нож со звоном упал на кафельный пол. — У нас час, чтобы привезти себя в порядок. — безэмоционально произнес Паша, уже бесцеремонно стягивая через голову мокрый свитер и рубашку. Мокрая ткань шлепнулась на пол.  Костенко тоже не заставил себя ждать. Уверенным движением снял темный свитер, расстегнул бронежилет, под которым на правом боку голого торса красовалась свежая рана — выстрел Горелова.  Есения же медленно стянула через голову толстовку, запуталась в рукавах. Справилась через пару секунд, услышав рядом недовольное цоканье Паши. Она бросила на него презрительный взгляд, но промолчала. А что она могла сказать ему? Оставшись в майке, под которой был лишь тонкий лифчик, она не решилась снимать одежду дальше. Коснулась пальцами своего ремня на джинсах, да и их решила не спускать. Щеки порозовели — но не от холода.  В подсобке повисла тишина, густая и тягучая, как смола. Есения вцепилась пальцами в мокрую ткань толстовки и смотрела куда угодно, только не в сторону Костенко. Но проклятое периферийное зрение работало против неё — она видела его отражение в мутном оконном стекле, за которым была только кирпичная стена. Он стоял спиной к ней. Широкие плечи, мокрая кожа, на которой играли блики тусклой лампочки. И рана. Красная, рваная, прямо под ребрами. Леха стрелял в него. Леха попал. Мысль обожгла холодом, хотя в подсобке было тепло от гудящей батареи. Леха. Настя. Гоша. Аня. Их больше нет. Есения зажмурилась, но картинка не исчезала. Леха, падающий навзничь с простреленной головой. Настя, которая даже закричать не успела. Гоша, сжимающийся в комок, и выстрел, выстрел, выстрел... — Тряпка есть? — голос Костенко вырвал её из кошмара. Она распахнула глаза. Сергей стоял уже вполоборота к ней, сжимая в руке свой мокрый свитер. Кровь из раны текла по боку, смешиваясь с водой от бассейна, и тонкая красная дорожка ползла вниз, к поясу джинсов. — Чего? — переспросила она глухо. — Тряпка, говорю. Бинт. Хоть что-то, чтобы кровь остановить. — Он говорил спокойно, буднично, словно не его только что подстрелили. — Или ты хочешь, чтобы я здесь истек кровью? Паша, оставшийся в одних трусах и развешивающий мокрые штаны на батарее, хмыкнул: — А нам-то что? Подыхай. Костенко перевел на него взгляд. Длинный. Тяжелый. Так смотрят на таракана, прежде чем раздавить. — Ты, — сказал он тихо, — вообще молчи. Я тебя пощадил только потому, что ты мне нужен живым. Но это не значит, что я не могу тебя заткнуть. Паша дернулся было, но осекся под этим взглядом. Отвернулся, делая вид, что очень занят своими мокрыми носками. Сергей снова посмотрел на Есению. — Ну? Она заставила себя пошевелиться. Отлепилась от стены, подошла к куче тряпья в углу — старые половые тряпки, ветошь, какие-то лохмотья. Взяла самую чистую на вид, протянула ему. Их пальцы соприкоснулись. У нее — ледяные, дрожащие. У него — горячие, сухие, уверенные. Есения дернулась, будто током ударило. Отшатнулась, вжимаясь спиной в стену. Сердце колотилось где-то в горле. Костенко перехватил тряпку, прижал к ране. Скривился — всего на секунду, но Есения заметила. Он вообще был странный. Не такой, как там, в здании КГБ, где гремел голосом и угрожал. Здесь, в этой тесной подсобке, мокрый, раненый, он казался... почти человеком. Не смей. Он убил их. Он убил твоих друзей. — Как ты это сделал? — вырвалось у неё. Сергей поднял голову. — Что именно? — Переместил нас. Сюда. В прошлое. Он помолчал, прижимая тряпку к боку. Потом сказал: — Не знаю. Получилось само. Я схватил вас, чтобы вы не сбежали, и... — И мы здесь, — закончила Есения. — В 1986 году. За несколько часов до того, как все здесь рванет. — Да. — Ты понимаешь, что мы все умрем? Он посмотрел на неё долгим взглядом. В полумраке подсобки его глаза казались черными, бездонными, и в них не было страха. — Не умрем, — сказал он просто. — Я не дам. Паша фыркнул, но промолчал. Есения смотрела на Костенко и не понимала. Совсем. Этого человека. Эту ситуацию. Себя. Он убил ее друзей. Он враг. Он — опасность. Но почему тогда, когда он смотрит на нее вот так, у нее внутри перестает дрожать страх? Дрожит что-то другое… — Сними джинсы, — сказал он вдруг. — Что? — Есения вжалась в стену сильнее. — Мокрые же. Простынешь. — Он говорил буднично, без тени насмешки. — Здесь тепло, высохнут быстрее, если снять. Она смотрела на него, не веря. Паша за ее спиной засопел, но тоже молчал — видимо, решил не лезть. — Я... — начала Есения. — Не бойся, — перебил Костенко. — Я на тебя не смотрю. Снимай. И он демонстративно отвернулся к стене, продолжая прижимать тряпку к ране. Есения стояла, сжимая край майки. Потом, приняв решение, быстро стянула мокрые джинсы, оставшись в одних трусах. Тонких, мокрых, почти прозрачных. Она метнулась к батарее, повесила джинсы рядом с вещами Паши, и замерла, не зная, куда деть себя. Ноги в синяках и ссадинах. Худые коленки. Дрожь, которую не остановить. — На, — голос Костенко заставил её вздрогнуть. Он протягивал ей свой свитер. Сухой — он успел повесить его на батарею, и тот уже нагрелся, отдавая тепло. — Оденься. — Но ты же... — У меня бронежилет есть. И майка. Надевай. Она взяла свитер. Машинально. Не думая. Пальцы коснулись теплой шерсти, и от этого прикосновения защипало в носу. — Зачем? — спросила она тихо. — Зачем ты это делаешь? Он не ответил. Просто стоял, отвернувшись к стене, с окровавленной тряпкой в руке, и ждал. Есения натянула свитер через голову. Он был огромный, доходил почти до колен, пах им, дымом и еще чем-то неуловимым. Она утонула в нем, спряталась. И впервые за последние часы ей стало чуть-чуть теплее.