После тебя

Проливной дождь бил в лицо, сбивая прическу из длинных волос цвета пшеницы. Есения то и дело пыталась поправить или спасти еще с утра неудавшийся каскад. Настроение было испорчено. Клиенты разбегались, словно крысы в клетке. Все меньше и меньше поступает заказов в последнее время. Оно и понятно. Кто бы хотел фотографироваться у девушки, которая не может даже фотоаппарат не трясущимися руками держать?  Сильный порыв ветра вновь ударил в лицо, а в нос пробился запах озона, вперемешку с дождливой грязью.  — Черт… — выругалась она тихо, засеменив под козырек одного из подъездов. А с утра погода не была такой. Солнце, птички, густая зеленая трава и… Паша.  Сквозь пелену ливня Есения смогла развидеть еще более черную надвигающуюся впереди тучу. На небе вспыхнула ярко молния. Потом последовал сильный, грозный раскат грома, заставивший ее слабо вздрогнуть. Давно такого дождя не было. Да еще и с грозой.  — Лишь бы фотик не намок. — пробормотала она себе под нос, рассматривая фотоаппарат в чехле, чуть приоткрыв его.  Противная мелодия разорвала вслух. Телефон.  Есения сунула руку в карман коротких шорт и извлекла оттуда свой новенький айфон.  — Да? — Еська, ты со своим фрилансерским будущим еще про друга лучшего не забыла? — с того конца трубки послышался до боли знакомый голос. Голос, который преследовал ее не только в повседневной жизни, но и в ее кошмарах.  — Блин, Леха, чего тебе? Я стою под козырьком подъезда в непонятном дворе, окруженная хрущевками, а ты звонишь поиздеваться, черт возьми?  Ее переполнял весь коктейль из самых бунтарских эмоций. Такой она была когда-то. Точнее — позволяла себе быть такой. Только с ним. Только с Лехой.  — Да ладно тебе, Ярцева… Взъелась как. Я, вообще-то, предупредить хотел, что Пашкенский у нас, если что.  — Как? — в ее голосе послышались нотки неподдельного удивления. Есения была уверена в том, что Вершинин у них дома. Только это объясняет тот факт, почему он не забрал ее с фотостудии, когда она же и просила его. — Он должен быть дома… — А он у нас! — перебил удивленную и озадаченную девушку Горелов, и на заднем фоне Есения отчетливо услышала голос любимого. — Чего, Паш? Поговорить? Ща, дам.  Очередная вспышка молнии и последующий немедленно раскат грома вновь заставил Есению вздрогнуть и зажмуриться. С детства она не переносила гроз, но когда в Чернобыле у нее у самой из рук искры посыпались… как-то свыклась, что-ли… Хотя довольно часто она задергивает шторы лишь при виде маленькой, безобидной, но черной тучке в небе.  Открыв глаза, Есения замерла. Тонированный внедорожник. Проехал мимо. Да, тонированный. Это она точно поняла, но последующее повергло ее в шок. За рулем сидел мужчина. Это было видно, конечно же, по телосложению. Но она могла узнать его только по глазам — темно-карие. С маленьким крапинками.  Внедорожник проехал настолько близко, что Есения смогла заметить и эти причудливые крапинки, и эту морщинку у глаз, и эту легкую, непринужденную улыбку. Она сделала шаг — под дождь, под грозу.  — Еся? Ты в порядке? Еся!  Она резко приложила телефон к уху вновь.  — Паш? — голос охрип. Есения сама этого не заметила. — Да, Паш, я тебя слышу. Слушай, а какого черта ты делаешь у Горелова? Настюха там? — Все тут. — как-то обыденно ответил Вершинин, будто это была сама обыкновенная вещь в мире как «трава зеленая». — И Леха, и Настя, и Гоша с Анькой… — В смысле? У кого-то день рождения, а я и не помню? — вновь в голос возвращался любимый раздражительный тон.  — Есь, не начинай, а. Леха позвал всех, но ты была в студии и не брала телефон. Я поехал без тебя.  Есения закатила глаза. Это вот «без тебя» продолжалось уже больше года. Прошло шесть лет, а Паша не меняется. Мало того, что Есения пожертвовала собой тогда и переправила его способности к себе, — как самый близкий объект к нему стоящий на том чертовом бассейне, — так еще и позволяет ему жить за свой счет, хотя они и так еле концы с концами сводят. А теперь вот это «без тебя». «Без тебя» в бар. «Без тебя» к лучшим друзьям. «Без тебя» было везде.  — Паш, мне холодно… — прошептала Есения, шмыгнув носом. — Я просила тебя забрать меня два часа назад. И пока я шла под проливным дождем, ты… — Да, Настюх, иду. — перебил ее Паша. — Слушай, Есь, прости, меня Настя зовет. Надо помочь с тарелками. Ты что-то там говорила, да? Ну, слушай, до дома, ведь тебе уже не так и далеко осталось, так? Доберешься? Она закрыла глаза. Очередная вспышка молнии осветила козырек подъезда и одинокую девушку под ним в мокрой насквозь одежде и с прилипшими ко лбу волосами. Прическа испорчена окончательно.  Есения сделала глубокий вдох. По пальцам пробежалась искра, которую она с силой подавила.  — Да.  — Умница. Пока.  Он первым положил трубку.  Она засунула телефон обратно в карман шорт. Ноги дрожали. Тело охватил озноб. Есения обхватила себя руками, опустив голову, стараясь не стучать зубами от холода, переминаясь с ноги на ногу. Тучи только продолжали сгущаться над головой, а по огромным лужам у подъезда уже плыли пузыри. Не к добру.  Сделав рваный глубокий вдох, она услышала чьи-то приближающиеся шаги. Не поднимая головы, Есения сделала шаг в сторону — подумала, что это житель этого дома и она вообще-то загораживает проход. Но тут она услышала голос. Этот голос. В кошмарах, в страстных снах, в галлюцинациях. Она знала его безупречно. С любой интонацией.  — Подбросить?  Мокрые волосы прилипли к щекам, к шее, лезли в глаза. Есения подняла голову. Медленно. Слишком медленно. Потому что если поднять резко — мир рухнет окончательно. Или она сама. Он стоял в двух шагах от козырька, под дождем, словно не замечая, что с неба льет как из ведра. Серая футболка прилипла к плечам, обозначая каждую линию. Руки в карманах джинсов. Расслабленный. Спокойный. Будто встретить ее здесь, сейчас, в этой грозе, в этом чужом дворе с хрущевками — самое естественное дело в мире. Сережа. Сергей Костенко. Шесть лет. Шесть лет прошло, а у него даже морщинка у глаз осталась той же — той самой, которую она разглядела сквозь тонированное стекло. Темно-карие глаза с крапинками смотрели прямо на нее. В них не было удивления. Не было вопроса «ты ли это?». Только спокойное, тяжелое, обволакивающее знание. Она. Есения открыла рот, чтобы сказать что-то колкое, что-то защитное, что-то, что поставит стену между ними. Потому что стена была нужна. Срочно. Немедленно. Иначе она рухнет прямо здесь, в лужу, к его ногам, и разреветься, и ударит его, и... — Ленинский, 45, — выдохнула она вместо всего этого. Голос не слушался. Хриплый, чужой. Она сама не поняла, как сказала адрес. Тот самый, где снимала квартиру. С Пашей. Сергей кивнул. Один короткий кивок. Словно ждал этого. Словно знал, что она скажет именно это. — Идем. Он развернулся и сделал шаг к внедорожнику. Черный, тяжелый, он стоял прямо у обочины, урча двигателем, и фары рассекали пелену дождя. Пассажирская дверь открылась — видимо, у него был брелок. Салон мягко засветился изнутри, приглашая, обещая тепло и сухость. Есения шагнула вперед. Ноги сами понесли. Она вышла из-под козырька, и дождь тут же обрушился на нее с новой силой, хлестнул по лицу, по глазам, заставляя жмуриться. Пара шагов — и она поравнялась с ним. Сергей протянул руку. Легко, почти невесомо, собираясь коснуться ее спины, чтобы придержать, подтолкнуть к открытой двери. Есения дернулась. Как от удара током. Тело среагировало быстрее головы. Она отшатнулась в сторону, едва не поскользнувшись на мокром асфальте, и выставила руку вперед, останавливая его жест. — Не надо. Слова вылетели раньше, чем она успела их обдумать. Резкие. Злые. Испуганные. Сергей замер. Его рука так и осталась висеть в воздухе, в дюйме от нее. Дождь стекал по его пальцам, по запястью, затекал в рукав. Он не убрал руку. Не отвел взгляд. Просто смотрел на нее сверху вниз — она даже на каблуках была ниже, а сейчас, в кедах, и подавно — и ждал. В его глазах мелькнуло что-то. Не обида. Не злость. Скорее... подтверждение. Будто он именно этого и ожидал. Будто знал, что она отшатнется. И принял это. Медленно, очень медленно, давая ей время отступить еще дальше, если захочет, он опустил руку. Убрал в карман. Отвернулся первым — и это было странно, потому что Костенко никогда не отворачивался первым, никогда не сдавался, никогда не отступал. — Садись, — сказал он коротко и обошел машину спереди, скрываясь за светом фар. Есения стояла под дождем. Стояла и смотрела на пустое место, где он только что был. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы покалывало — она сжала их в кулак, подавляя ту самую дурацкую искру, которая так и норовила вырваться наружу от любого сильного чувства. Шесть лет. Шесть лет, а он все еще заставляет ее тело кричать: «беги» и «останься» одновременно. Дверь все так же была открыта. Салон манил теплом. Есения сделала глубокий вдох, чувствуя, как дождь заливается за шиворот, как холод добирается до самой сути, как зубы начинают выбивать мелкую дробь. И шагнула внутрь.