После тебя

— Леха, блин, ты у нас самый смелый, не можешь подойти к этому амбалу и треснуть его? Колени у Есении болели. Дыхание сбито. А попробуйте уже двое суток не спать и толком не есть. Что касается коленей… Она стояла на коленках в своих порванных джинсах около Гоши, помогая Ане обработать его рану. То, как он ныл, давило на сердце тяжелым камнем, но Аня успокаивала его сама, немым образом предотвращая попытки Есении. Анька уж знала, как «замечательно» Есения умеет успокаивать. — А сама че? Силы кончились? — отозвался Горелов, глядя как Паша перезаряжает свой револьвер. — У него оружие есть? — послышался дрожащий голос Насти. Даже ее голос сейчас дрожал. Конечно, здесь все еще дети… Есении так вообще 17 только… — Ну все, мальчики и девочки, дальше бежать некуда! Это здание управление КГБ СССР! Голос не обещал ничего хорошего. От этого сердце сжалось в двойном ужасе, а ноги перестали слушаться. Есения осела на пол рядом с Гошей, подушечками пальцев размазывая кровь по осыпавшейся штукатурке. Пока Паша с Лехой пытались договориться с Костенко, она зажала голову руками, чувствуя, как ей становится трудно дышать. — Есь? Опять, да? — тихий голос Ани пытался вернуть ее в реальность. — Щас, погоди. Щас найду… — она полезла в сумку. Через секунду перед веснушчатым лицом Есении появилась протянутая ладонь, на которой лежал ее ингалятор. Судорожно схватив его, она сделала глубокую затяжку и воздух наконец коснулся приятно горла. — Спасибо… — просипела она в ответ. Аня кивнула, на лице ее появился намек на улыбку, но она лишь убрала обратно ингалятор. — Астма твоя… — Знаю. — отрезала Есения, отгоняя очередную лекцию от Ани. Не хотелось вновь слушать, как тогда, когда они убегали от охотников, какая она дура и не носит ингалятор рядом с собой, зная, что у нее астма. — Ваше время вышло! Отдавайте прибор мне! — гремел голос горе-капитана КГБ. Есения сделала рваный глубокий вдох, попытавшись выглянуть в коридор. Взгляды с Сергеем их случайно встретились. Тот застыл, глядя на мелкую девчонку, что смотрела на него с едва проступившими на глаза слезами и чумазым лицом. — Я все ваши фокусы помню. — прошипел Костенко сквозь зубы. — По ниточке ходить будете. Моей ниточке. Есения вздрогнула и отпрянула к стене. Она была единственной, кого Сергей не допросил и не успел с ней даже толком поговорить. — Ничего ты не изменишь… — грустно усмехнулась она, пытаясь отчаянно сморгнуть слезы. — Ребят, мне очень больно… Давайте отдадим прибор… — хныкал в уголочке Гоша, чью голову обняла и прижала к себе Аня. Настя тоже уже истерила. Уверяла друзей, что Костенко их не отпустит, что отсюда нет других выходов. Есения чувствовала всеобщий страх, неуверенность в действиях, что витали в воздухе одним клубком, как трупный запах. — Так, народ, я нашел выход. — голос Паши разорвал тишину, как рыбак леску. — Если идти прямо по коридору и обогнуть колонны, то там будет черный ход. Только вот надо его как-то отвлечь. Взгляд Лехи скользнул по Есении, которая судорожно сжимала в потном кулаке свой ингалятор. — Есь… — подал голос Горелов, пробегая глазами по ее спутавшимся волосам. — А ты… сможешь отвлечь его? — Кого? — глаза ее заметались. — Ну ясень пень кого — Костенко! — Леха прокрался к ней и присел рядом на одно колено. — Сможешь просто отвлечь его буквально на секунду? Мы проскочим первые, затем — ты. Ничего страшного не случится. Он тебя не убьет. — А если… — Никаких, Есь, «если». — отрезал Леха, уже кивая ребятам, чтобы поднимались. — Все, вперед. Есения посмотрела на него так, словно он предложил ей прыгнуть с крыши. Без парашюта. Без страховки. Просто — раз и вниз. — Леха, ты охренел? — голос сорвался на сиплый шепот. Она все еще сжимала ингалятор, и пластик противно поскрипывал под пальцами. — Он же… он псих. Он нас всех перестреляет. Ты слышал, что он говорил? «По ниточке ходить будете»? — Есь, времени нет. — Леха уже не смотрел на нее. Он помогал Гоше подняться, перекидывал его руку себе через плечо. Паша возился с Настей, которая снова начала всхлипывать. Аня собирала разбросанные бинты, поглядывая на Есению с этим своим выражением — жалость пополам с пониманием, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Они уходят. Они правда уходят. — А если он меня схватит? — выдохнула Есения в спину Лехе. Горелов обернулся. На секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на сомнение. Всего на секунду. — Не схватит. Ты шустрая. — И добавил тише, почти неслышно: — Мы же команда, Есь. Команда. Она смотрела, как они уходят в темноту коридора. Паша тащит Настю. Леха — Гошу. Аня семенит следом, прижимая к груди аптечку. Команда, которая оставляет самого слабого игрока прикрывать отход. Есения сделала глубокий вдох. Пыльный воздух здания КГБ осел в легких тяжелым комом. Она хотела закашляться, но подавила — нельзя. Он услышит. Он. Костенко. Сергей. «Мелкая девчонка с чумазым лицом». Она поднялась на дрожащие ноги. Джинсы на коленях окончательно разодрались, кожа саднила, но она не чувствовала боли. Только страх. Липкий, холодный, заползающий под футболку, под кожу, под ребра. В коридоре загремели шаги. Тяжелые. Уверенные. Сапоги по бетону. — Детишки, я слышу ваше дыхание. — Голос Костенко разнесся под сводами, отразился от стен, усилился, стал вездесущим. — Игра в прятки окончена. Есения вжалась спиной в стену. Ингалятор выскользнул из вспотевшей ладони, покатился по полу, звякнул о кусок штукатурки. Черт. Черт. Черт. Она смотрела, как пластиковый баллончик замер в полосе тусклого света, падающего из разбитого окна. До него было метра три. Три метра открытого пространства. Шаги приближались. — Выходите по одному, и я обещаю, что буду с вами помягче. Врет. Он все врет. Есения зажмурилась. В голове пронеслось: мама, школа, дурацкая химичка, первая сигарета в пятнадцать, запах озона перед грозой, ингалятор в кармане куртки, который она вечно забывает на тумбочке, и вот сейчас забыла — снова, снова, снова — и он там, в трех метрах, на полу, как приговор. Шаги затихли. Совсем рядом. Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Сергей стоял в трех шагах от нее. Не в трех метрах, в трех шагах. Один его шаг — и он достанет. Рука с пистолетом опущена, но пальцы расслаблены, значит, успеет выстрелить быстрее, чем она моргнет. Он смотрел на нее сверху вниз. Темные глаза скользнули по грязному, мокрому от пота и невыплаканных слез лицу, по спутанным волосам, по разодранным джинсам, по босым лодыжкам в синяках. — Одна? — спросил он негромко. Есения не могла говорить. Горло сжалось так, что дышать стало почти невозможно — даже без астмы. Она просто смотрела на него, в его глаза с крапинками, и понимала, что Леха ошибся. Она не сможет его отвлечь. Потому что это он ее отвлек. Всем своим существом. Всем своим присутствием. Тем, как стоял, как смотрел, как молчал, давя этой тишиной сильнее любого крика. — Я спросил, — он сделал шаг вперед, и Есения вздрогнула, вжалась в стену сильнее, хотя казалось, дальше уже некуда, — ты одна здесь? Ингалятор лежал в трех метрах. В трех шагах от него. В двух от нее. Она перевела взгляд на баллончик. На секунду. На миг. Сергей проследил за ее взглядом. И вдруг — усмехнулся. Коротко. Одними уголками губ. — Лекарство, что ли? — Он шагнул в сторону, наклонился, легко, расслабленно, словно у него было все время мира под ногами, и поднял ингалятор с пола. Покрутил в пальцах. Прочитал название. — Астма, значит. Есения молчала. Смотрела на свою жизнь в его руках. Сергей сделал еще шаг. Теперь между ними было меньше метра. Она чувствовала запах его одежды — пыль, железо, порох. И еще что-то свое, личное, что невозможно описать. — Зачем ты здесь? — спросил он тихо. — Такая мелкая. Больная. Глупая. Он протянул руку с ингалятором. Есения не двигалась. Не могла. — Бери, — сказал он. — Я не кусаюсь. И в его глазах мелькнуло что-то, отчего у нее внутри все перевернулось. Не опасность. Не угроза. Любопытство. Она медленно, очень медленно, подняла дрожащую руку. Коснулась пальцами холодного пластика. Потянула. Костенко не отпускал. Секунду. Две. — Как тебя зовут? — спросил он, глядя в самую глубину ее зрачков. — Е... Есения, — выдохнула она. Он кивнул. Отпустил ингалятор. — Беги, Есения, — сказал он почти неслышно. — Пока я добрый. Она не стала ждать. Ей не нужно было повторять дважды. Развернулась и побежала в темноту, сжимая в кулаке пластиковый баллончик, чувствуя спиной его взгляд, и не понимая — спас он ее или поймал в ловушку, из которой нет выхода.