После тебя

Есения шагнула внутрь машины. И в ту же секунду мир за стеклом стал чужим, отстраненным. Дождь бил по крыше, по лобовому стеклу, но здесь, в салоне, было тихо. Тепло. Пахло кожей, кофе и им. Тем самым запахом, который она забывала шесть лет и вспомнила за секунду. Его руки на ее талии. Тесная квартира, рассвет за грязными окнами, простыня сбилась в комок. Он целует ее плечо, шею, ключицу, и она выгибается, забывая, как дышать. Есения замерла, не успев сесть. Стояла на коленях на пассажирском сиденье, уцепившись пальцами за спинку, и смотрела перед собой невидящим взглядом. Сергей уже сел за руль. Дверь с его стороны захлопнулась с тяжелым, солидным звуком. Он не смотрел на нее. Просто завел двигатель, включил печку на полную, и теплый воздух ударил Есении в лицо, разнося по салону этот его запах. — Пристегнись, — сказал он негромко. А вот здесь, в этой машине. Та же самая модель, только новая? Или старая? Она не помнила. Не важно. Помнила только, как сидела вот так же, на пассажирском, а он вел одной рукой, а второй гладил ее колено, медленно, лениво, и от этого прикосновения у нее внутри все сжималось и горело. Они свернули в какой-то тупик, и он заглушил двигатель, и... — Я сказал, пристегнись. Голос выдернул ее из воспоминания. Резко. Почти грубо. Есения моргнула. Села нормально, дрожащими руками потянула ремень. Пряжка никак не хотела застегиваться. Пальцы не слушались, скользили по металлу. Их первая ночь. Духота, хотя за окном октябрь. Его комната, почему-то она запомнила люстру — дурацкая, советская, с хрустальными подвесками, которая тихонько звенела, когда они двигались. Его тело сверху, тяжелое, горячее. Его шепот: «Больновато будет. Потерпи, маленькая». И боль, да, была. И кровь на простыне. И его лицо, когда он это увидел, — удивленное, растерянное, почти испуганное. А потом бесконечная нежность, от которой ей хотелось плакать. — Черт, — выдохнула Есения, когда ремень наконец застегнулся. Сергей тронулся с места. Внедорожник мягко покатил по двору, фары выхватывали из темноты струи дождя, мусорные баки, чью-то брошенную машину. Есения смотрела вперед, вцепившись в лямку фотоаппарата так, что костяшки побелели. Она чувствовала его присутствие каждой клеткой. Каждым нервом. Каждым воспоминанием, которое перло и перло изнутри, как вода сквозь прорванную плотину. Они остановились где-то в лесу. Ночь. Тишина. Только их дыхание и запах хвои, проникающий сквозь приоткрытое окно. Заднее сиденье было разложено. Есения сидела на нем верхом, в одной рубашке, расстегнутой нараспашку. Костенко смотрел на нее снизу вверх, и в его глазах горело что-то первобытное, дикое, ненасытное. — Я тебя никогда не отпущу, — сказал он тогда. Просто. Как факт. А она смеялась и наклонялась целовать его, и волосы падали ему на лицо, и он запускал в них руки, сжимал, тянул, заставляя запрокидывать голову, открывая шею для его губ. — Сережа... — стонала она. — Сережа, пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — усмехался он, входя в нее медленно, мучительно медленно. — Скажи. — Еще... — Умница. — Ленинский, говоришь? — голос Сергея вырвал ее из прошлого. — Что? — Есения дернулась, как от пощечины. — Ленинский, 45? — повторил он спокойно. — Да. Она ненавидела его. Она ненавидела его сейчас так сильно, что тошнило. За то, что он здесь. За то, что он так спокоен. За то, что он посмел появиться после шести лет тишины. За то, что он был первым. За то, что он был тем, кто видел ее без защиты, без одежды, без кожи. За то, что он знал, как она пахнет утром. За то, как она кричит. За то, какой становится, когда теряет контроль. Он знал ее уязвимой. Значит, мог ранить снова. И после того, как все кончилось, он просто исчез. Ни звонка. Ни объяснения. Ничего. Есения сжала зубы так, что челюсть заныла. На пальцах снова заплясали искры. Она сунула руки под фотоаппарат, спрятала, сжала в кулаки. — Холодно? — спросил Сергей, не глядя. Есения не ответила. Он не настаивал. Просто вел машину, глядя на мокрую пустую дорогу, а дворники монотонно шоркали по стеклу, отсчитывая секунды. Минуты. Годы. Она ненавидит его. Тогда почему внутри все дрожит не только от холода? Дождь не думал заканчиваться. Он лупил по стеклу, по крыше, по асфальту, и этот ритм въедался в виски — тук-тук-тук, тук-тук-тук, как секундная стрелка, отсчитывающая время, которого у них не было. Есения смотрела в боковое окно, на размытые огни ночного города, и считала про себя повороты. Один. Второй. Третий. Четвертый. Еще немного — и она выскочит из этой машины, влетит в подъезд, закроет дверь, закроет глаза, закроет всё, лишь бы не чувствовать его присутствие за спиной. Но город не кончался. А он молчал. Это молчание было хуже любых вопросов. Хуже любых «как ты?» и «где была?». Он просто вел машину, уверенно, спокойно, словно возил её каждый день последние шесть лет. Словно не было этих лет. Словно она только вчера вылезла из его внедорожника на заднем сиденье, поправляя растрепанные волосы и пряча улыбку. Она действительно прятала улыбку. Тогда. Потому что боялась, что он увидит, как сильно она... Есения резко мотнула головой, отбрасывая воспоминание. Мокрые волосы хлестнули по щекам. — Замерзла? — снова спросил он. Она промолчала. Сергей потянулся к панели, покрутил регулятор. Печка загудела громче, горячий воздух ударил по лицу, по шее, по мокрой футболке. Есения поежилась — не от холода, от этого принудительного тепла, от его заботы, которая сейчас казалась насмешкой. — Я не просила, — сказала она в окно. — Я знаю. — Тогда зачем? Он не ответил. Просто смотрел на дорогу, и дворники все так же монотонно шоркали по стеклу: влево-вправо, влево-вправо. Есения сжала кулаки. Искры щипали ладони изнутри, просились наружу. Она давила их, давила, пока не заболели мышцы. — Ты так и будешь молчать? — не выдержала она. — А ты будешь отвечать, если я заговорю? Она дернулась, повернулась к нему. Впервые за всю поездку — посмотрела прямо. На его профиль, освещенный приборами, на резкую линию челюсти, на руки, лежащие на руле. Спокойные. Уверенные. Те самые руки, которые... — Сними это. — Он потянул за лямку ее топа, губами касаясь плеча. — Сними сама. Я хочу смотреть. — Зачем ты здесь? — выдохнула Есения. Сергей повернул голову. На секунду. Одну секунду их глаза встретились — и этого хватило, чтобы у неё внутри все оборвалось. Темно-карие. С крапинками. Те самые. — Я здесь, потому что увидел тебя, — ответил Сергей просто. — Стояла под дождем, как мокрая кошка. Дрожала. Я не мог проехать мимо. — Шесть лет же как-то мог, — вырвалось у неё. Повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Сергей сжал руль чуть сильнее. Костяшки пальцев побелели — всего на миг. Потом отпустило. — Шесть лет, — повторил он эхом. — Да. Он ничего не объяснил. Опять. Есения отвернулась к окну. За стеклом проплывали мокрые деревья, какие-то ларьки, светофор, моргающий желтым. Пустой город. Ночной. Чужой. — Ты знаешь, что у меня астма? — спросила она вдруг. — Тогда, в здании КГБ, ты подобрал мой ингалятор. Помнишь? — Помню. — Ты сказал «беги». И я побежала. — Я помню, Есения. Она вздрогнула. Он произнес ее имя так, как не произносил никто и никогда. С той интонацией, от которой внутри разливалось тепло, даже когда она ненавидела его больше всего на свете.  Так не произносил даже Паша.  — А потом ты меня трахнул, — сказала она жестко, глядя в окно. — В той самой машине. На заднем сиденье. Я была девственницей, если ты помнишь. Сергей не ответил. Дорога впереди была пуста, и он сбавил скорость, прижимаясь к обочине. Мягко остановился. В салоне стало совсем тихо. Только дождь барабанил по крыше и их дыхание. — Я помню, — сказал он наконец. Голос низкий, глухой. — Каждую секунду. — Тогда, блять, объясни мне, — Есения повернулась к нему, и в глазах ее горело что-то страшное. Смесь ненависти, боли и того самого, что она пыталась убить в себе шесть лет. — Объясни, почему ты исчез? Почему не позвонил? Ни разу. Никогда. Я думала, ты... Она осеклась. — Думала, я что? — Костенко смотрел на нее в упор. — Думала, ты мертв, — выдохнула она. И в голосе ее не было злости. Только усталость. Только боль, которую она носила в себе столько лет, что срослась с ней, как кожа. — Думала, с тобой что-то случилось. Что тебя убили. Что ты в тюрьме. Что угодно, только не... — Только не «я просто ушел»? Она кивнула. Молча. Сергей смотрел на нее. Долго. Очень долго. В его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Темное. Тяжелое. Разрывающее изнутри. — Я не могу тебе объяснить, — сказал он тихо. — Почему? — Потому что если я начну объяснять, ты либо не поверишь, либо возненавидишь меня еще сильнее. — Сильнее уже некуда, — усмехнулась Есения горько. Он покачал головой: — Есть куда, поверь. Они сидели в тишине. Дождь стучал по крыше. Где-то далеко прогремел гром, уже уходящий, затухающий. — Я не просила тебя останавливаться, — сказала Есения. — Вези меня домой. Сергей кивнул. Включил поворотник. Плавно вырулил на дорогу. Больше они не говорили. Но ее пальцы все еще горели огнем, который она не могла погасить, и пахло в машине кожей, кофе и им. Тем самым запахом, который она носила под ребрами шесть лет, как занозу. Дождь не думал заканчиваться. Он лупил по стеклу, по крыше, по асфальту, и этот ритм въедался в виски — тук-тук-тук, тук-тук-тук, как секундная стрелка, отсчитывающая время, которого у них не было. Есения смотрела в боковое окно, на размытые огни ночного города, и считала про себя повороты. Один. Второй. Третий. Четвертый. Еще немного — и она выскочит из этой машины, влетит в подъезд, закроет дверь, закроет глаза, закроет всё, лишь бы не чувствовать его присутствие за спиной. Но город не кончался. А он молчал. Это молчание было хуже любых вопросов. Хуже любых «как ты?» и «где была?». Он просто вел машину, уверенно, спокойно, словно возил её каждый день последние шесть лет. Словно не было этих лет. Словно она только вчера вылезла из его внедорожника на заднем сиденье, поправляя растрепанные волосы и пряча улыбку. Она действительно прятала улыбку. Тогда. Потому что боялась, что он увидит, как сильно она... Есения резко мотнула головой, отбрасывая воспоминание. Мокрые волосы хлестнули по щекам. — Замерзла? — снова спросил он. Она промолчала. Сергей потянулся к панели, покрутил регулятор. Печка загудела громче, горячий воздух ударил по лицу, по шее, по мокрой футболке. Есения поежилась — не от холода, от этого принудительного тепла, от его заботы, которая сейчас казалась насмешкой. — Я не просила, — сказала она в окно. — Я знаю. — Тогда зачем? Он не ответил. Просто смотрел на дорогу, и дворники все так же монотонно шоркали по стеклу: влево-вправо, влево-вправо. Есения сжала кулаки. Искры щипали ладони изнутри, просились наружу. Она давила их, давила, пока не заболели мышцы. — Ты так и будешь молчать? — не выдержала она. — А ты будешь отвечать, если я заговорю? Она дернулась, повернулась к нему. Впервые за всю поездку — посмотрела прямо. На его профиль, освещенный приборами, на резкую линию челюсти, на руки, лежащие на руле. Спокойные. Уверенные. Те самые руки, которые... — Сними это. — Он потянул за лямку ее топа, губами касаясь плеча. — Сними сама. Я хочу смотреть. — Зачем ты здесь? — выдохнула Есения. Сергей повернул голову. На секунду. Одну секунду их глаза встретились — и этого хватило, чтобы у неё внутри все оборвалось. Темно-карие. С крапинками. Те самые. — Я здесь, потому что увидел тебя, — ответил Сергей просто. — Стояла под дождем, как мокрая кошка. Дрожала. Я не мог проехать мимо. — Шесть лет же как-то мог, — вырвалось у неё. Повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Сергей сжал руль чуть сильнее. Костяшки пальцев побелели — всего на миг. Потом отпустило. — Шесть лет, — повторил он эхом. — Да. Он ничего не объяснил. Опять. Есения отвернулась к окну. За стеклом проплывали мокрые деревья, какие-то ларьки, светофор, моргающий желтым. Пустой город. Ночной. Чужой. — Ты знаешь, что у меня астма? — спросила она вдруг. — Тогда, в здании КГБ, ты подобрал мой ингалятор. Помнишь? — Помню. — Ты сказал «беги». И я побежала. — Я помню, Есения. Она вздрогнула. Он произнес ее имя так, как не произносил никто и никогда. С той интонацией, от которой внутри разливалось тепло, даже когда она ненавидела его больше всего на свете.  Так не произносил даже Паша.  — А потом ты меня трахнул, — сказала она жестко, глядя в окно. — В той самой машине. На заднем сиденье. Я была девственницей, если ты помнишь. Сергей не ответил. Дорога впереди была пуста, и он сбавил скорость, прижимаясь к обочине. Мягко остановился. В салоне стало совсем тихо. Только дождь барабанил по крыше и их дыхание. — Я помню, — сказал он наконец. Голос низкий, глухой. — Каждую секунду. — Тогда, блять, объясни мне, — Есения повернулась к нему, и в глазах ее горело что-то страшное. Смесь ненависти, боли и того самого, что она пыталась убить в себе шесть лет. — Объясни, почему ты исчез? Почему не позвонил? Ни разу. Никогда. Я думала, ты... Она осеклась. — Думала, я что? — Костенко смотрел на нее в упор. — Думала, ты мертв, — выдохнула она. И в голосе ее не было злости. Только усталость. Только боль, которую она носила в себе столько лет, что срослась с ней, как кожа. — Думала, с тобой что-то случилось. Что тебя убили. Что ты в тюрьме. Что угодно, только не... — Только не «я просто ушел»? Она кивнула. Молча. Сергей смотрел на нее. Долго. Очень долго. В его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Темное. Тяжелое. Разрывающее изнутри. — Я не могу тебе объяснить, — сказал он тихо. — Почему? — Потому что если я начну объяснять, ты либо не поверишь, либо возненавидишь меня еще сильнее. — Сильнее уже некуда, — усмехнулась Есения горько. Он покачал головой: — Есть куда, поверь. Они сидели в тишине. Дождь стучал по крыше. Где-то далеко прогремел гром, уже уходящий, затухающий. — Я не просила тебя останавливаться, — сказала Есения. — Вези меня домой. Сергей кивнул. Включил поворотник. Плавно вырулил на дорогу. Больше они не говорили. Но ее пальцы все еще горели огнем, который она не могла погасить, и пахло в машине кожей, кофе и им. Тем самым запахом, который она носила под ребрами шесть лет, как занозу. Спустя, кажется, вечность ее многоэтажный дом показался из пелены дождя. Машина мягко затормозила около подъезда, который Есения назвала, но она не спешила выходить. Что-то сдавило грудь, будто воздуха больше не хватало, а чрезмерная работа печки заставила кожу покрыться потом.  — Приехали. — объявил Костенко, заглушая двигатель — чему Есения очень удивилась, ведь она собиралась просто уйти, а он — уехать. Будто их что-то обоих здесь удерживало.  Он перевел взгляд на ее лицо.  — Еся…  — Спасибо. Пока.  Она потянулась к ручке двери. Рывком. Слишком быстрым, слишком паническим. Пальцы соскользнули с влажного пластика, и она дернула снова, готовая вывалиться под дождь, под холод, под что угодно, лишь бы не сидеть здесь больше ни секунды. — Еся. Он произнес это так, что рука замерла на полпути. Никто не называл её так. Никто, кроме него. Паша звал Еськой — противно-фамильярно, как нашкодившую кошку. Леха — Есь, для дружеского похлопывания по плечу. Аня — полным именем, когда хотела подбодрить. Мама — Есюшей, в редкие минуты нежности. Но Еся — только он. И это имя сейчас резануло по живому, как лезвием, которым кто-то очень умелый вскрывает старые шрамы. — Что? — выдохнула она, не оборачиваясь. Тишина. Дождь барабанил по крыше. Дворники замерли в неравном положении — один чуть выше, другой чуть ниже, и эта асимметрия вдруг стала невыносимой, как всё в этом вечере. — Посмотри на меня. Это не просьба. Это даже не приказ. Это что-то другое — глубже, древнее, от чего у Есении внутри всё перевернулось и встало на место, которое помнило его тело, его голос, его запах. Она медленно повернула голову. Сергей смотрел на неё в упор. В полумраке салона его глаза казались черными, бездонными, но она знала — там, в глубине, есть крапинки. Маленькие, золотистые, которые появлялись, когда он... — У тебя глаза как у волка, — шептала она когда-то, проводя пальцами по его лицу. — Светятся в темноте. — А ты как заяц, — усмехался он, перехватывая её руку и целуя запястье. — Трясешься вся. Боишься меня? — Нет. — Врешь. — Не вру. Я тебя не боюсь. Я боюсь... себя. Рядом с тобой. — Я рад, что ты жива, — сказал он тихо. — Просто... я рад, что ты жива. Есения моргнула. Этого она не ожидала. Совсем. Не объяснений, не оправданий, не признаний в любви, которых она ждала шесть лет и которые выжег в себе дотла. А просто — «я рад, что ты жива». — Ты серьёзно? — голос дрогнул. — Шесть лет молчания, и всё, что ты можешь мне сказать — ты рад, что я жива? — А что я должен сказать? — Что случилось?! — вырвалось у неё громче, чем она планировала. — Где ты был?! Почему ты исчез?! Ты хоть понимаешь, что я... Она осеклась. Слишком много. Слишком громко. Слишком больно. Сергей молчал. Смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то такое, отчего злость начала оседать, превращаясь в холодную, липкую тоску. — Ты не хочешь знать, — сказал он наконец. — Это мне решать, чего я хочу, — отрезала Есения. — Нет. Не в этот раз. Он потянулся к бардачку. Есения инстинктивно вжалась в кресло — старая привычка, тело всегда помнило опасность, даже когда разум кричал, что этому человеку можно доверять. Сергей заметил. Замер на секунду, потом медленно, очень медленно открыл бардачок и достал оттуда тонкую папку. — Здесь, — он протянул ей. — Ответы. Есения смотрела на папку, как на змею. Обычная картонная, серая, с тесемками. Никаких опознавательных знаков. — Что это? — То, что объяснит, почему меня не было шесть лет. И почему я не мог позвонить. — Не мог или не хотел? — Не мог, — отрезал он жестко. И в этом «не мог» было столько стали, что Есения вдруг поверила. Руки не слушались. Она потянула тесемки, дрожащими пальцами развязала бант, открыла папку... Первое, что она увидела — фотография. Серая, зернистая, явно сделанная скрытой камерой. На ней была она. С Пашей. Они сидели в каком-то кафе, он что-то говорил, она смеялась. Дата в углу снимка — 2015 год. Два года после... Дальше. Еще фото. Она на студии, с фотоаппаратом. Она в магазине. Она выходит из подъезда. Она спит в автобусе, прислонившись головой к стеклу. И даты. Много дат. 2016. 2017. 2018. 2019. — Что это? — прошептала Есения, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Меня посадили, — сказал Сергей ровно. Буднично. Словно сообщал погоду. — Через неделю после того, как мы виделись в последний раз. Есения подняла на него глаза. — Что? — Старые дела. КГБшное прошлое, которое я пытался закопать. Кому-то очень не понравилось, что я вышел из игры и зажил своей жизнью. Решили напомнить, кто я такой на самом деле. — Но ты... ты же... — она не могла подобрать слов. — Ты же никого не убивал? Ты же... ты был... — Кем я был, Еся? — усмехнулся он горько. — Капитаном КГБ, который крышевал сталкеров и торговал артефактами? Думаешь, у таких, как я, бывает чистое прошлое? Она молчала. Смотрела на фотографии. На себя. На свою жизнь, которую кто-то снимал все эти годы. — Зачем? — выдохнула она. — Зачем ты следил за мной? — Я не следил. Мне приносили. Каждый месяц. Чтобы я знал, что ты жива. Чтобы я не сошел с ума в этой камере. Есения перевернула несколько страниц. Документы. Решения суда. Заключение медицинской комиссии. Дата освобождения — три месяца назад. — Ты вышел в январе, — сказала она, не веря своим глазам. — Да. — И не пришел? — Я пришел. Через неделю. Ты была с ним. С Пашей. Вы целовались на лавочке у твоего подъезда. Я постоял, посмотрел и ушел. — Почему? — в горле стоял ком, размером с кулак. — Почему ты не подошел? Не позвонил? Не написал? — А что бы я сказал? — в его голосе впервые прорезалось что-то живое. Боль. Настоящая, мужская, которую он носил в себе так долго, что она стала частью скелета. — «Привет, я вернулся. Я сидел шесть лет за то, что пытался стать нормальным человеком ради тебя. А ты тем временем нашла себе другого»? — Он не... — Он не кто? — перебил Сергей. — Не любит тебя? Не достоин тебя? Я знаю. Я всё про него знаю. Я знаю, что он пьет. Я знаю, что он тебя не ценит. Я знаю, что ты плакала в подушку ночами, когда думала, что никто не видит. Я знаю про твою астму, про твои искры, про то, что ты до сих пор вздрагиваешь от грома. Я знаю о тебе всё, Еся. Она сидела, прижимая папку к груди, и не могла вымолвить ни слова. — И я знаю, — продолжил Сергей тише, — что ты имеешь полное право послать меня куда подальше. Что я не имею права появляться в твоей жизни после всего. Но когда я увидел тебя сегодня, под этим дождем, дрожащую, мокрую, с этим дурацким фотоаппаратом... Он замолчал. Отвернулся к окну. Дождь стекал по стеклу, искажая мир, делая его размытым, нереальным. — Я не смог проехать мимо, — закончил он тихо. В салоне стало совсем тихо. Только дождь и их дыхание. И папка с фотографиями, которую Есения сжимала так, словно это была единственная ниточка, связывающая её с реальностью. — Шесть лет, — прошептала она. — Ты сидел шесть лет. А я думала, что ты просто бросил меня. — Я бы никогда тебя не бросил. — Откуда мне было знать? — Ниоткуда. — Он повернулся к ней. — И я не прошу тебя прощать меня. Не прошу верить. Не прошу начинать сначала. Я просто хотел, чтобы ты знала. Она смотрела на него. На этого человека, который был её первым мужчиной. Который смотрел, как она теряет девственность, и гладил по голове, шепча «тише, маленькая, тише». Который исчез на шесть лет. Который сидел в тюрьме, пока она жила свою маленькую, жалкую жизнь с Пашей, который не стоил и мизинца Костенко. — Я ненавижу тебя, — сказала она. — Я знаю. — Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня ждать. За то, что я каждую ночь думала о тебе. За то, что я сравнивала его с тобой и ненавидела его за то, что он — не ты. Он молчал. Просто смотрел. — И я ненавижу тебя за то, — голос её дрогнул, сломался, — что ты сейчас здесь. И я всё ещё... Она не договорила. Потому что если договорит — признает то, с чем боролась шесть лет. Сергей медленно, очень медленно протянул руку. Остановился в дюйме от её лица. Дал время отшатнуться, отдернуться, закричать. Она не двинулась. Он коснулся её щеки. Тыльной стороной ладони, легко, почти невесомо. Провел по скуле, по виску, убирая мокрую прядь волос. — Я тоже, — сказал он тихо. — Я тоже, Еся. И это «тоже» значило всё. Есения сидела не двигаясь. Его пальцы все еще касались ее щеки — легко, почти невесомо, будто он боялся, что она рассыплется от любого резкого движения. Внутри у неё всё кричало. Всё рвалось на части, путалось, смешивалось — ненависть и боль, столько лет тишины и эти фотографии, его голос и это проклятое «я тоже». Я тоже, Еся. Она смотрела в его глаза — темно-карие, с крапинками, которые сейчас, в полумраке салона, горели каким-то внутренним светом. И понимала, что если останется здесь еще хоть на секунду, то сломается окончательно. Размажется по этому кожаному сиденью, по его рукам, по его груди, и уже никогда не соберет себя заново. Рваный вдох. Резкое движение. Она отшатнулась так сильно, что ударилась затылком о стекло. Не почувствовала боли. Только холод — и панику, взрывающую грудную клетку изнутри. — Нет, — выдохнула она. — Нет. Не надо. — Еся... — Не надо! — выкрикнула она, хватаясь за ручку двери. Пальцы скользили по пластику, не слушались, предавали. — Ты не имеешь права! Не имеешь права просто взять и... и... Дверь распахнулась. Холодный воздух ударил в лицо, смешанный с дождем и запахом мокрого асфальта. Есения вывалилась наружу, едва не упав, зацепилась ногой за порог, выровнялась и побежала. Она не слышала, позвал ли он её. Не слышала, открылась ли его дверь. Ничего не слышала, кроме грохота собственного сердца в ушах и всхлипов, которые рвались из груди, но пока еще не находили выхода. Подъездная дверь. Код. Пальцы не слушаются. Трясутся. Она нажимает не те цифры, снова, снова, снова, и проклинает всё на свете, и дождь заливает глаза, и... Щелчок. Дверь открылась. Она влетела в подъезд, и бетонная тишина оглушила. Только эхо её шагов, гулких, неровных, и капли воды, падающие с одежды на грязный пол. Лифт. Кнопка вызова. Где эта долбаная кнопка? Она шарила рукой по стене, не видя ничего перед собой, пока пальцы не наткнулись на холодный пластик. Нажала. И замерла, глядя на цифры над дверями. Они ползли медленно, издевательски медленно. Четвертый этаж. Пятый. Шестой. Седьмой. Её трясло так, что зубы выбивали мелкую дробь. Она обхватила себя руками, сжимая мокрую футболку, и смотрела, как ползут цифры. Я тоже, Еся. — Заткнись, — прошептала она. — Заткнись, заткнись, заткнись... Я бы никогда тебя не бросил. Динь. Двери открылись. Она влетела внутрь, вжалась в угол кабины и нажала кнопку своего этажа. Десятый. Десятый, пожалуйста, быстрее, быстрее, быстрее... Двери закрылись. Лифт дернулся и пополз вверх. И тогда её прорвало. Это не были просто слезы. Это была буря, которую она сдерживала шесть лет. Которая копилась под ребрами, в горле, в глазах, во всех клетках тела, и вот сейчас рванула наружу, разрывая её на части. Она сползла по стене лифта вниз, на холодный пол, обхватила колени руками и завыла. По-настоящему завыла — глухо, надрывно, утыкаясь лицом в мокрые джинсы, чтобы никто не услышал, чтобы звук не вырвался за пределы этой тесной кабины. Плечи тряслись. Спина ходила ходуном. Слезы смешивались с дождевой водой, стекали по щекам, по подбородку, капали на колени, и она не могла остановиться. Где ты был? Почему ты не пришел? Я ждала. Я так долго тебя ждала, а ты... Лифт звякнул. Десятый этаж. Она не встала. Двери открылись, постояли немного и начали закрываться. Есения ударила рукой по створкам, заставляя их разъехаться снова. Поднялась на дрожащие ноги, вывалилась в коридор, побрела к своей двери. Ключи. Где ключи? Она шарила по карманам мокрых шорт, всхлипывая, размазывая слезы по лицу грязными руками. В одном кармане — телефон. В другом — зажигалка, которую она не курила. В заднем кармане... Ключи. Есть. Замок щелкнул. Дверь открылась. Темная прихожая, запах закрытой квартиры, тишина. Паши не было. Конечно, его не было. Он там, у Лехи, с Настей, с Гошей, с Анькой. Без неё. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. И зарыдала снова. Громко. В голос. Не сдерживаясь. Потому что никто не услышит. Потому что некому слышать. Потому что единственный человек, который когда-то вытирал её слезы и шептал «тише, маленькая», только что снова разбил ей сердце. Своим появлением. Своим «я тоже». Своей папкой с фотографиями, которые доказывали, что он всё это время думал о ней. Шесть лет. Он сидел шесть лет, а она ненавидела его за то, что он её бросил. Есения сидела на холодном полу в темной прихожей, обхватив голову руками, и качалась вперед-назад, как делала в детстве, когда начиналась гроза. Слезы текли по лицу, капали на колени, на мокрые шорты, на фотографии, которые она все еще сжимала в руке, сама не заметив, как принесла их с собой. — Сережа... — выдохнула она в пустоту. Имя упало в тишину и разбилось. Она ненавидела его. Она любила его. Она не знала, что делать с этой правдой.