После тебя

— В смысле ты не можешь забеременеть?  Паша стоял, прислонившись к мебельному стеллажу в своей квартире, скрестив руки на груди и смотрел на Есению с казалось усмешкой, но глаза были серьезными.  — Паш, нет здесь моей вины… — она покачала головой, стараясь казаться уверенной, но сердце в груди сжалось, пальцы, которыми она сжимала свои джинсовые шорты, побелели. — Я лишь передала тебе то, что мне сказали в поликлинике.  — Дура. — констатировал неприступно Вершинин, отойдя к окну и глядя на двор. Листья с деревьев давно опали, дворник сметал их в кучу, а морозный ветер разгонял их вихрем по всей детской площадке. — Наверняка ты сделала уже аборт, после того как забеременела от этого… мудака.  — Это не так! — Есения вскочила с дивана, глядя на Пашу снизу вверх и чувствовала себя сейчас самым жалким существом на планете, но попыталась придать хотя бы своему голосу больше уверенности. — Ты даже представить не можешь насколько для меня это травмирующая тема! Не только для тебя! Но если я не могу забеременеть, это не значит… — Это не значит, что ты вообще имеешь право с кем-то трахаться. — холодно закончил Паша, поворачиваясь к ней и грубо хватая пальца за подбородок. — Кроме меня.  Она судорожно сглотнула, схватила его за запястье.  — Отпусти, больно.  — Нет, Еська, слушай меня. — Вершинин наклонился слегка к ней и Есения почувствовала как дрожат ее колени. — Ты моя. Даже если в твоей голове это еще не укоренилось. Ты всегда будешь только моей. Не можешь забеременеть — поебать. Можем без презервативов трахаться сколько влезет.  — Какое право ты имеешь меня держать? Я тебя не люблю. — Есения вырвалась из его цепких рук, оттолкнув его в грудь. — И никогда не любила. Пошел ты нахуй, Вершинин.  Она пулей выскочила в коридор, схватила свою куртку с вешалки, ботинки и в одних носках выскочила в подъезд, зная, что сейчас Паша сорвется с места и побежит за ней. Может даже надругается над ней, но она не допустит этого.  Вылетев из подъезда, Есения со всех ног бросилась в сторону арки, не обращая внимания на странные взгляды прохожих, не обращая внимания на то, как больно впиваются камни в почти босые ноги. Ей было все равно. Лишь бы она сейчас успела убежать до тех пор, пока Вершинин не оправиться от шока и не побежит за ней.  Есения вылетела из подъезда босиком, и холодный ноябрьский асфальт обжёг пятки ледяным огнём. Она бежала. Не чувствуя боли, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме дикого, животного страха, который гнал её вперёд. За спиной хлопнула дверь — Паша выскочил следом, орал что-то, но она уже нырнула в арку, проскочила через дворы, вылетела на параллельную улицу. Только тогда остановилась. Согнулась пополам, хватая ртом воздух. Астма напоминала о себе свистом в груди, но сейчас было не до неё. Руки тряслись, когда она накидывала куртку. Пальцы не слушались, когда пыталась застегнуть сапоги. Дважды чуть не упала — сначала наступив на собственную штанину, потом споткнувшись о бордюр. Прохожие оглядывались, но никто не остановился. Она шла. Не зная куда. Не зная зачем. Просто подальше. Подальше от Паши. От его слов. От его рук. "Ты моя. Даже если в твоей голове это еще не укоренилось." Слова били по вискам в такт шагам. Она зажимала уши, но они всё равно звучали. И голос врача из того кабинета: "Вы не можете иметь детей". "Можем без презервативов трахаться сколько влезет." Есения остановилась посреди улицы, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Сделала глубокий вдох. Ещё один. И пошла дальше. Клуб она заметила случайно. Вывеска мигала неоновым светом, из открытых дверей доносилась музыка — громкая, ритмичная, обещающая забытьё. Она никогда не ходила в клубы. Паша говорил, что это не для неё. Что она слишком маленькая. Что там всякие... Неважно. Сегодня был особенный день. Есения толкнула дверь и шагнула в другой мир. Темнота. Свет. Музыка, бьющая в грудь. Толпа, которая двигалась в едином ритме, и никто не смотрел на неё, не оценивал, не хватал за подбородок. Она заказала коктейль. Яркий, сладкий, с фруктовым зонтиком. Выпила залпом. Ещё один. Ещё. Потом танцевала. Двигалась, как никогда раньше, отдаваясь музыке целиком, выкидывая из головы всё лишнее. Смеялась с какими-то девушками в туалете. Плакала в углу, когда накатывало. Снова пила. Снова танцевала. К ней подходили. Мужчины. С разными лицами, разными руками, разными голосами. Она отшивала всех — резко, грубо, не глядя. Пока не подошёл этот. — Красивая, — сказал он, прижимаясь сзади. — Чего одна? Есения оттолкнула его локтем. — Отвали. — Не будь такой, — он не отставал. — Я хороший. Девочкам нравится. — Я сказала — отвали. Она выскочила на улицу, хватая ртом морозный воздух. Часы показывали за полночь. Голова кружилась, ноги не слушались, мир плыл. — Стой, куда ты? — мужик вывалился следом, нетвёрдой походкой направляясь к ней. — Поговорить же надо. Познакомиться. — Отстань, — выдохнула она, пятясь. — Да ладно тебе, — он схватил её за руку. — Пойдём, посидим, выпьем... — Убери руки. Он не убирал. Тянул к себе, дышал перегаром, бормотал что-то пошлое. Есения пыталась вырваться, но сил почти не было — ноги заплетались, голова кружилась, мир сужался до одной точки. — Отпусти, — прошептала она. — Пожалуйста... И тут его оторвали от неё. Одним движением. Резким, профессиональным, безжалостным. Мужик отлетел к стене, упал, не поняв, что произошло. А перед ней стоял... — Сергей? — выдохнула она, не веря своим глазам. Он был зол. По-настоящему зол — желваки играли, глаза горели холодным огнём. Но когда он повернулся к ней, в его взгляде появилось что-то другое. — Садись в машину, — сказал он хрипло. — Сейчас. Она не сопротивлялась. Позволила усадить себя на пассажирское сиденье, позволила пристегнуть ремень, позволила закрыть дверь. Машина тронулась, и только тогда он заговорил. — Где ты живёшь? — Не хочу домой, — выдохнула она пьяно. — Не хочу. — Еся, мне нужно знать адрес. — Мы с Пашей соседи, — она всхлипнула. — Он там. Я не хочу его видеть. Не хочу, чтобы он меня трогал. Не хочу... Она потянулась к нему. Пальцами провела по его щеке, по губам, по шее. Он напрягся, но не отстранился. — Еся, ты пьяна. — Я знаю, — прошептала она, наклоняясь ближе. — Знаю. Но я хочу тебя. Я хочу забыть. Хочу чувствовать. Хочу тебя. Только тебя. — Ты пожалеешь. — Не пожалею. — Она поцеловала его. Пьяно, неловко, отчаянно. — Пожалуйста. Не вези меня домой. Не оставляй с ним. Побудь со мной. Хоть сегодня. Он замер. Долго смотрел на неё — пьяную, растрёпанную, с размазанной тушью, дрожащую от холода и отчаяния. А потом свернул в переулок. Глухой, тёмный, без единого фонаря. Заглушил двигатель. — Еся, — сказал он тихо. — Если мы это сделаем — назад дороги не будет. Ты понимаешь? — Не надо мне назад, — выдохнула она. — Только вперёд. С тобой. Он снова поцеловал её. Теперь — медленно, глубоко, так, как целуют, когда хотят запомнить навсегда. Его руки скользнули под её куртку, под тонкую ткань футболки, и она застонала — от тепла, от прикосновения, от того, что это происходило на самом деле. Сергей откинул ее сиденье назад одним движением. Навис сверху, глядя в глаза, и в его взгляде было столько всего, что у нее перехватило дыхание. В полумраке салона его глаза казались черными, бездонными, и в них горело что-то такое, от чего у Есении внутри все переворачивалось. — Ты пьяна, — сказал Костенко хрипло, но руки уже скользили по ее телу, не слушаясь разума. — Мне все равно, — выдохнула она, потянувшись к его губам. Поцелуй был пьяным, неловким, отчаянным. Она вцепилась в его затылок, чувствуя редкие, резкие волоски, притягивая ближе, чувствуя, как его язык скользит в ее рот, как его руки сжимают талию, как внутри разгорается жар, который не могли погасить никакие коктейли. — Еся, — выдохнул он, отрываясь от ее губ. — Если мы продолжим... — Продолжим, — перебила она. — Я хочу. Я хочу тебя. Он больше не спрашивал. Его руки скользнули под ее куртку, стаскивая ее с плеч. Футболка полетела следом. Он замер, глядя на нее — тонкую, дрожащую, с прилипшими ко лбу волосами и размазанной тушью, — и в его взгляде было столько нежности, что у нее защипало в носу. Сергей наклонился и поцеловал ее плечо. Потом ключицу. Потом грудь, приподнимая кружево лифчика, освобождая ее. Его губы нашли сосок, обвели языком, втянули, и Есения застонала, выгибаясь навстречу. — Сережа... — Ммм? — Он не отрывался, только рукой скользнул вниз, расстегивая ее джинсы. — Пожалуйста... Он поднял голову, глядя в ее глаза. — Что "пожалуйста", маленькая? — Не мучай. Я хочу тебя. Костенко стянул с нее джинсы, потом трусы — медленно, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Бедра, живот, внутренняя сторона бедра, там, где кожа особенно нежная. Есения дрожала, кусала губы, чувствуя, как между ног становится влажно и горячо. — Смотри на меня, — попросил он, занимая место между ее ног. Она смотрела. В его глаза — темные, с крапинками. На его руки, которые гладили ее бедра. На его пальцы, которые коснулись ее самого сокровенного места, провели по нежным, чувственным складкам, собирая влагу. — Какая ты мокрая, — выдохнул он. — Вся течешь. Сергей вошел пальцем. Медленно, осторожно, давая привыкнуть. Есения ахнула, вцепившись в его плечи. Второй палец — шире, глубже. Он двигался внутри нее, растягивая, подготавливая, и каждое движение отзывалось дрожью, стонами, сбитым дыханием. — Сережа... — взмолилась она. — Пожалуйста.  — Еся моя Еся… — прошептал он, убирая пальцы и занимая место между ее ног. — Еще немного. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Он вошел медленным, плавным толчком,  заполняя ее всю, до краев. Есения выдохнула жалобно, тихое «ааах...» сорвалось с губ — от легкой, щемящей боли, которая была знакома и забыта одновременно. Ее тело помнило его. Помнило, как он заполняет ее, как растягивает, как становится частью ее самой. — Больно? — спросил Костенко, замирая. — Немного, — выдохнула она. — Но... хорошо. Очень хорошо. Сергей целовал ее, отвлекая от ощущений, и боль начала уходить. Уступать место тому самому жару, который разгорался где-то внизу живота, расползался по телу, заставлял ее двигаться навстречу.  Костенко двигался медленно сначала, глубоко, почти до конца выходя и снова заполняя. Каждое движение отзывалось в ней вспышками удовольствия, и Есения ловила его губами, не давая отстраниться. Их языки встречались, сплетались, и она чувствовала его дыхание, его стоны, которые он глушил в ее рту. Его пальцы касались ее щеки, одновременно так нежно и трепетно, и так страстно и горячо, что она поневоле стонала в поцелуй еще больше от этого контраста. Запрокидывала голову, позволяя целовать свою шею, впивалась пальцами в его бицепсы, не позволяя уйти, и так сладко, и так хорошо ей было сейчас, что никакой Паша не мог бы их сейчас остановить даже если бы захотел.  — Еся... — выдохнул он, ускоряясь. — Еся, ты… Она сжалась вокруг него — сильно, судорожно, чувствуя, как оргазм накатывает волной, вышибая дыхание. Сергей продолжал двигаться, ловя ее судороги, и кончил следом — глубоко, горячо, с рыком ей в рот, в котором смешалось все. Они замерли. Тяжело дышали, мокрые, липкие, сплетенные в тесном пространстве машины, где когда-то и был их первый раз.  — Еся, — прошептал он, гладя ее по волосам. — Ты как? Есения подняла на него затуманенный взгляд. Улыбнулась. — Трезвая, — выдохнула. — Теперь точно трезвая. Костенко усмехнулся, притянул ее ближе, поцеловал в макушку. — Это хорошо. Она прижалась к нему, чувствуя, как бьется его сердце — ровно, сильно, успокаивающе, и думала о том, что сегодняшняя ночь изменила все. Окончательно и бесповоротно.