Игрушка Некроманта

Утро в инквизиции не отличалось от ночи — те же каменные коридоры, тот же холод, въевшийся в стены. Те же лица и тот же порядок, в котором не было места ничему чрезмерному или лишнему. Всё строго по протоколам, где правила возводились в абсолют, становясь жесткой доктриной. Персеваль шёл быстро. Не спешил — именно шёл быстро, как человек, привыкший двигаться по этим коридорам без остановок или колебаний. Шаг выверенный, дыхание ровное, взгляд направлен вперёд. Впрочем, как и всегда. Только сегодня ему казалось, что звук его шагов слишком громкий. Он отметил это — и тут же отогнал мысль. Служители, встречавшиеся на пути, кивали — он отвечал тем же. Кто-то задерживал взгляд дольше обычного, кто-то, наоборот, отводил слишком быстро. — Это он? — прошептали сзади почти неразличимо. — Да-да, тот самый. — слышали в ответ. Персеваль не повернул головы и даже не думал замедлять шага. Шепотки за спиной не то, на что стоит распыляться, но всё же слова догнали его. Тот самый. Не «Кардинал», «не коллега», не «Персеваль». Связка уже произошла. Стоит смеяться или плакать? У дверей зала он остановился. Не из-за нерешительности, а по привычке. Ладонь легла на холодное дерево, на мгновение он задержался; перед глазами — слишком чётко — всплыло не лицо, но глаза. Персеваль сжал пальцы, три раза стукнув по двери. Стук-стук. — Входите. Голос изнутри звучал спокойно и тихо, как эхо, текущий, мягкий и приятный. Такой, каким ему до́лжно быть. Успокаивающий, принадлежащий человеку истинно добродетельному. Зал был залит светом. Высокие витражные окна пропускали холодное утреннее сияние, освящая долговязого священнослужителя. Фигура у стола не обернулась сразу, торопиться тот не любил, и никто, следовательно, не торопил, лишь из-за глубокого уважения, которое к нему испытывали. Тогда Персеваль прошёл вперёд, остановившись в полшага от отца Эвана. — Отец, — коротко поклонился. — Вы звали меня? Отец Эван был средних лет мужчиной, недурным собой. Меж его иссиня-черных волос уже проглядывала седина, но она не бросалась в глаза. Морщины на лице казались незначительными благодаря мягким миндалевидным глазам и улыбке. Одетый в рясу священника, он повернул голову, поправляя очки на носу. — Я слышал, что теперь на вас возложено бремя неупокоенных, так ли это? — терпеливо спросил священнослужитель, заглядывая Персевалю в лицо. Персеваль поднял взгляд, переступившись с ноги на ногу. — Да, это верно. Воцарилась напряжённая, гнетущая тишина — И? — Это сработало, — просто ответил он, скрестив руки. После короткой паузы отец Эван медленно повернул своё тело. Солнечные лучи освещали лицо, мешая рассмотреть выражение полноценно. Мягкие черты терялись в бликах, срастаясь со светом. — Я не спрашивал, сработало ли. — с улыбкой поправил отец Эван. — Люди больше не страдают. — Персеваль выдержал взгляд. — Как же нарекли бы тогда это спасение? В чем суть его, понимаете? — Ошибка, — промедлив, сказал Персеваль — Хорошо, — он улыбнулся краешком губ — И ты позволишь этому продолжаться? — Я исполняю приказ. — громко возразил инквизитор, нахмурившись — Спросите с Его Величества, вы лучше моего знаете его характер. Его непоколебимый тон перекосил осанку отца Эвана, заставив его отбросить доброжелательную улыбку и заменить ее досадливым взглядом. Никогда прежде с ним так не разговаривали. Каждый обыватель отцу Эвану всегда был рад, ловя его каждое слово. Этот не был исключением, так что случилось? Хотелось прочитать ему мораль, но он ясно осознавал, что с момента их последней встречи мальчик изменился, и более раболепствовать не желал. Персеваль не отвёл взгляд, но в этот раз не ответил. Бывало, раз он выбрал веру подчинению. Ничего хорошего не вышло. Надо уметь расставлять приоритеты. — ...Семья уже спрашивает. — внезапно сказал мужчина, заложив руки за спину. Ах, Вот оно что. — Ты будешь с ними говорить. — сообщил священник — И ещё, он остаётся при тебе. Персеваль даже не уточнил, о ком речь, в этом не было необходимости. — Мы уже приняли решение. — продолжил он — Его выполнение временно приостановлено из-за сложившихся обстоятельств. Сейчас — относительная свобода. Наблюдай и сопровождай везде. Если потребуется, ограничивай. Где держать — решать тебе, как хозяину. Главное — остановить ужасающую эпидемию. — Я держу всё под контролем, отец Эван. — уважительно кивнув отцу Эвану, Персеваль развернулся, размеренно шагая в сторону выхода. Вот как, решение уже вынесено. Ясно. Отец Эван за его спиной в ответ приложил руку к сердцу, прощаясь. Дверь за его спиной закрылась мягко, и Персеваль сделал шаг вперёд. Семья уже спрашивает... Ладно. И впервые за долгое время ему не хотелось идти туда, куда его направили.

***

Комната была маленькой. Слишком маленькой для их горя, понял Персеваль. Сквозь тонкие занавески пробивались редкие лучи солнца. Миниатюрная женщина сидела на краешке деревянной скамьи, её плечи сотрясались от безмолвных рыданий. Осунувшись, она не могла держать спину, опираясь боком о мужа. Мужчина стоял рядом, он разительно отличался от спутницы, высокий и широкий, весь красный, иногда скупо вздыхал, призывая жену прекратить. Какофония из всхлипов ушедшей в себя матери и рокочущего фырканья недовольного отца не походила на гармоничные семейные отношения. Между ними — пустота. Они оба подняли взгляд, когда фигура инквизитора перешагнула порог. Несколько секунд они стояли, глядя перед собой с тяжёлым выражением лиц, не произнося ни слова. Губы женщины время от времени приоткрывались в попытке что-то сказать, но не могли. Наконец, после нескольких колебаний, она подняла покрасневшие глаза, сглотнула и тихо спросила: — Она страдала? — тихо спросила низкая женщина. Персеваль не умел утешать, этому его не учили. Его учили говорить правильно, вовремя и уверенно. Мог ли он сказать «Да»? Мог ли разбить ей сердце еще сильнее? Мог ли он сказать «не знаю»? Соврать? Обнадежить, сказать что их дочь ушла с улыбкой на губах и получила божью милость? Играл бы свет тогда в глазах потерявшей голову от горя матери или капилляры полопались, заливши склеры кровью, пока по щекам лились слёзы? Смогла бы вера заменить ей дочь? Поверил бы этому стоящий рядом мужчина, молчаливо горюя и утешая жену или повернул голову, пригвоздив к земле одним лишь взглядом, точно зная, что им соврали. Инквизитор откинул эти мысли. — Она больше не страдает — Персеваль едва заметно наклоняет голову в сторону иконы, словно подсказывая, где найти утешение, — все в руках Божьих, воле Его необходимо покориться, поскольку Он один знает, когда кого из нас из этой жизни забрать в жизнь иную. Учитесь не плакать, а молиться. Мужчина вежливо кивает, сжимая пальцы на плечах жены, пока ее ошарашенное выражение лица застывает на морщинистом лице, медленно сползая. Ее хрупкие руки дрожат вместе с губами, пока она, будто в замедленной съемке, перекрещивается. Персеваль краем уха слышит тихий окрик сзади, когда уже собирается покинуть комнату сохранив противоречивые чувства в сердце. — Можно нам увидеть ее? — Мужчина притягивает её к себе. Осторожно, будто она может рассыпаться. — Нет. — Отвечает Персеваль мягко, но сразу же очертив границу. — Это не...не рекомендуется. — Почему? Потому что правда — это застывшее от ужаса тело, со стеклянными глазами. Потому что правда — это разлагающиеся ткани, сочащиеся теплой кровью. Потому что правда — это не то, что можно оставить в памяти родителей. — Так будет лучше. — И Персеваль разворачивается, оставляя за собой лишь эхо от стука каблуков. Он остаётся в коридоре один. Несколько секунд просто стоит, потом делает глубокий вдох и опускает взгляд на руки. Вот этими руками держал... Не дрожат. Он идёт по светлым коридорам, не обращая внимания на людей, не желая слышать голосов, не помня как доходит до главного входа. Просто хочется...проветрить голову, слышать лишь шаги. ровные, глухие. Снаружи холоднее, чем было утром. Солнце спряталось за тучами, редкие лучи проглядывались сквозь туманы, а ветер цеплялся за полы одежд. Кладбище за храмом практически пустое: несколько свежих, влажных холмов земли. Он знает какой из них, даже не глядя. Персеваль скользнул глазами по притоптанной земле: Похоронили - быстро работают. Внезапно сзади раздается знакомый голос. Опираясь о железный заборчик неподалеку, спиной к нему, стоит некромант, обвешанный святыми артефактами, как праздничная елка. — Ты разговаривал с ними. — Серафин решил завести разговор первым. — Да. — И? — нетерпеливо спросил он. — Они спросили как она. — И что ты сказал? — Что она больше не страдает. — Хороший ответ. — одобрительно кивает. Периферийным зрением инквизитор заметил шевеление рядом. Серафин возложил букет белых лилий на могилу девушки. Вопрос, откуда он их достал, Перси задавать не стал. С меланхоличным выражением лица он устремил взгляд вверх, скрестив руки. Однако, инквизитор настроения его не разделял. Ему было не спокойно, не радостно. Смертей он видел много, это правда, и пытками тоже занимался, но такого не ощущал никогда. Странно. Непонятно. Некомфортно. Холодная кожа, и глаза, полные слёз. — Я думаю, время уже... — начал некромант, глядя на свою руку, скованную бледно-золотым браслетом. — Она плакала — Перси перебил его, наконец высказав то, что его беспокоило. — Что? — спросил Серафин, обернувшись на него. — Та девушка, — уточнил Перси, почувствовав себя невероятно глупо. Почему он это говорит? — Плакала. А еще кричала и чуть не вмазала мне ногой в пах. Тебя это только сейчас смущает? — насмешливо спросил некромант, присаживаясь рядом. — Кричат и младенцы при рождении, а тебя бы даже я ударил. А плакала то чего? — со вздохом поинтересовался инквизитор. — Конечно, плакала, — усмехнулся Серафин, подняв взгляд на каменную плиту. — умирать страшно. — Хочешь сказать, она всё понимала? — Да, с самого начала, до самого конца. Персеваль неторопливо покосился на белокурого юношу, желая что-то сказать. Но внезапно в Серафина прилетела кожаная сумочка. — Убирайся отсюда, чудовище! Серафин молча отполз назад, вставая на ноги, чтобы не получить в лицо от обезумевшей женщины. В целом, никакими предрассудками он не страдал и, конечно, не чурался бить женщин, то есть мог дать отпор. В целях самообороны. Но Персеваль не позволил его мыслям превратиться в жизнь, закрыв собой. И да, он заметил недовольный взгляд, обращенный в его сторону. Вообще, это она первая на него напала. — Успокойтесь, мисс Брокк, держите дистанцию! — кривив губы, она все таки отступила, пока из-за спины не выглянул Серафин — Я её спас, вообще-то — отозвался юноша, тут же получив недовольство от Перси — Ты её убил!! — Нет. — и тут же спрятался за крепкой спиной, уклоняясь от летевшей в него туфли. — Я ей помог, в отличии от вас... — Замолчи! — Женщина и Персеваль закричали в унисон. — … Женщина тяжело дышала. Пальцы дрожали, губы сжаты так, что побелели. — Вы… — она перевела взгляд с одного на другого, — вы привели это сюда? — Он действует по приказу. — Он — убийца! — Не переходите границы. — Слова прозвучали твёрже, чем он ожидал. И это заметили оба. Серафин — с лёгким, почти довольным прищуром. Женщина — с новым, более глубоким ужасом. — Уходите, — тихо сказала она. — Оба. Персеваль не стал спорить лишь коротко кивнув и развернувшись. Серафин же задержался на мгновение, украдкой, без улыбки, взглянув на женщину. — Мне жаль, — сказал он вдруг спокойно, без насмешки, и вышел следом. Коридор встретил их холодом. Дверь за спиной глухо закрылась. Несколько шагов они шли молча. — Ты мог не говорить этого, — наконец сказал Персеваль. — Чего именно? — лениво отозвался Серафин. — Всего. Серафин тихо усмехнулся. — Тогда зачем ты меня вообще привёл? Персеваль резко остановился, повернув голову — Потому что ты под моей ответственностью. Лицо Серафина вытянулось в немом удивлении, и он сделал шаг ближе, но Перси отступил. — Поводок, значит. — Серафин улыбнулся едва заметно, но его улыбка вышла шире, чем обычно. — Да. — Персеваль сжал челюсть. Теперь он сомневался, что сможет с этим справиться. Серафин оценивающе оглядел его. — Тогда держи крепче, — тихо сказал он. — Я плохой поводырь. — На что ты намекаешь? Несколько секунд они в упор смотрели друг на друга. В воздухе повисло напряжение. Невидимое, но ощутимое. Серафин первым отвёл взгляд. — С этого момента ты не вернёшься в камеру. Некромант не сразу отреагировал, проверяя, не шутка ли это. — Повтори. — Ты временно освобождён, — ровно сказал Персеваль, чуть хмурясь. — Под моим надзором. Серафин медленно выпрямился, взгляд серых глаз стал внимательнее. — Временно, — повторил он. — Как щедро. Персеваль нахмурился. — Ты будешь сопровождать меня. Делать то, что требуется. Без… самодеятельности. — А если потребуется? — Серафин хмыкнул. — Тогда ты спросишь. — А если я не спрошу? — Тогда я...остановлю тебя?... Серафин замер, и, медленно, драматично кивнул. — Хорошо, господин-надзиратель, — Некромант отступил, нарочито склонив голову, уступая дорогу в и так широком коридоре. — прошу. — Крысиная кличка звучит лучше. — Хорошо, Перси. Они двинулись дальше по коридору. Шаги звучали в унисон. — Знаешь, — вдруг сказал Серафин, не глядя на него, — она всё равно будет думать, что я прав. Персеваль не нашелся с ответом. Признавать не хотелось, что согласен.