Мвр'бльх'ссшаа Гниль Чистых Душ, Древний бог Хаоса

Когда Фингона ввели в тронный зал, он едва переставлял ноги, словно они налились свинцом. Его лицо, всегда ясное и прекрасное, теперь напоминало серую маску, изъеденную изнутри невидимым пламенем. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был прикован к собственным рукам. На пальцах, под самыми ногтями, темнела бурая кайма — кровь Маэдроса, которую он так и не смог оттереть в камере о грязную солому. Моргот взирал на него сверху вниз, и в его багровых глазах плясало торжество. Он подался вперед, опираясь тяжелыми локтями на колени, и его тень накрыла эльфа, как саван. — Ну что, доблестный витязь, спаситель невинных? — пророкотал Моргот, и его голос ударил в своды зала, как гром. — Как спалось? Удобно ли было лежать бок о бок с тем, чью плоть ты вчера рвал с таким завидным усердием? Фингон молчал, лишь его плечи мелко, судорожно дрожали. Он сцеплял пальцы в замок, пытаясь скрыть дрожь, но от этого только сильнее чувствовал запах железа и смерти, исходящий от собственной кожи. — Я видел многих героев, — продолжал Моргот, смакуя каждое слово, словно дорогое вино. — Они кричали под ножами моих орков, и это было предсказуемо. Но ты вчера превзошел моих лучших мастеров. С какой любовью ты заносил руку! С какой нежностью ты выбирал на его спине те места, где кожа еще не превратилась в кровавое месиво! Скажи мне, принц Хитлума, каково это — осознавать, что твоя святая верность стоит ровно столько ударов плетью? — Я должен был... я спас ребенка, — едва слышно выдавил Фингон, и его голос сорвался на хриплый шепот. Моргот расхохотался так, что мелкая каменная крошка посыпалась с потолка Ангбанда. — Спас? Ты не спас ее. Ты просто купил ей несколько часов страха перед тем, как ее снова притащат сюда. И цена этой покупки — твоя чистая душа. Теперь, когда ты смотришь на свои ладони, ты видишь не свет Амана. Ты видишь на них мясо своего брата. Ты сам стал Ангбандом для него, Фингон. Мои палачи лишь ломают кости, но ты... ты выпил его муку и сделал ее своей. Внутри Фингона в этот миг разверзлась пропасть. Каждое слово Властелина ложилось на дно его памяти, подтверждая то, что он и сам нашептывал себе всю ночь в темноте камеры. Самым страшным было не то, что он ударил Маэдроса, а то, что его ладонь до сих пор помнила тяжесть и податливость рукояти плети. Это ощущение стало частью его плоти. Он вспоминал, как в самом конце, когда разум мутился от ужаса, он ощутил дикий, животный страх, что если он остановится, орки кинутся не только на девочку, но и на него самого. Этот миг минутной слабости, этот инстинкт самосохранения теперь казался ему окончательным приговором. Он вспомнил, как Маэдрос смотрел на него ночью. Друг не проклинал его. Он жалел его. И эта жалость, это прощение, были невыносимее любой пытки. Фингон хотел, чтобы Маэдрос кричал, чтобы он ударил его в ответ, но тишина и кротость избитого им брата выжигали остатки его рассудка.