Cold Mercy

Дин проснулся от того, что кто-то ткнул его в бок. Не больно, но ощутимо — прямо по перевязанной ране. Он открыл глаза и увидел Эйс, склонившуюся над ним. В руке у неё был пинцет и вата со спиртом. — Не дёргайся, — сказала она. — Проверяю, не началось ли заражение. — Можно было разбудить ласковее, — простонал Дин, морщась. — Не умею. — Заметно. Эйс оттянула край бинта, заглянула под повязку. Рана выглядела чисто — края розовые, без чёрных прожилок. Она кивнула сама себе и наложила свежую марлю. — Серебро сработало. Ты не обратишься. — Ура, я не стану собакой, — Дин попытался улыбнуться, но бок болел слишком сильно. Сэм спал в кресле, закинув голову на спинку и открыв рот. Храпел тихо, но мерзко. Дин привык. Эйс, кажется, нет — она бросила короткий взгляд на Сэма, потом снова на рану Дина. — Три дня не поднимать тяжестей, — сказала она. — И никакой охоты. — Слушай, мамочка, я сам разберусь. — Ты не разберёшься. Ты полезешь в драку при первой возможности, порвёшь швы и умрёшь от сепсиса. А мне потом объясняй Бобби, почему я не досмотрела. Дин усмехнулся. Это было почти похоже на заботу. — Ты волнуешься, Мороз? Она замерла. На секунду — неуловимо, только Дин заметил, как напряглись её плечи. — Я просчитываю риски, — ответила она. — Если ты умрёшь, Сэм будет эмоционально нестабилен. Это снизит эффективность нашей группы. — Нашей группы? — Дин приподнял бровь. — То есть ты теперь с нами? — Нет. Но пока Бобби не дал новый заказ, я здесь. — И долго ждать заказа? — Бобби звонил в пять утра. Сказал, что нашёл что-то в Айове. Требуется три охотника. — И ты согласилась? Эйс убрала пинцет и вату в аптечку. — Я согласилась, потому что дело сложное. И потому что вы без меня его провалите. Дин хотел обидеться, но не смог. В её словах не было яда. Только холодная, жестокая правда. Он эту правду уважал. — Ладно, — сказал он. — Но тогда ты выполняешь мои команды. — Нет. — Эйс... — Я не подчиняюсь. Я сотрудничаю. Есть разница. — Какая? — Ты не мой начальник. И никогда им не будешь. Но я не стану подставлять вас под пули — это неэффективно. Дин вздохнул и откинулся на подушку. Потолок мотеля был грязно-белым, с разводами от протечки. Он смотрел на эти разводы и пытался понять, почему ему не всё равно, согласна она сотрудничать или нет. Потому что она была странной. Потому что она была опасной. Потому что вчера, когда она вытащила нож из горла вервольфа, который чуть не сожрал его, Дин поймал себя на мысли: «Я хочу, чтобы она так же смотрела на меня». Не ножом. А просто. Но она смотрела только холодно. — Ты голоден? — спросила Эйс. — Чего? — Голоден. Еда. Топливо. Нужно поесть, чтобы рана заживала быстрее. — А ты что, приготовишь? — усмехнулся Дин. — Нет. Куплю в закусочной через дорогу. — Тогда яичницу с беконом. И кофе. Чёрный, два сахара. — Сахар — это пустые углеводы. — Это вкусно. Ты вообще ешь что-то вкусное? Эйс надела куртку и застегнула молнию до самого горла. — Еда — это топливо, — повторила она. — Я не ем вкусное. И вышла. Сэм проснулся от хлопка двери. — Она ушла? — спросил он сонно. — За завтраком. — Она? За завтраком? — Сэм сел, протирая глаза. — Дин, она же говорила, что не умеет готовить. — Сказала, что купит. — А... — Сэм помолчал. — Дин, она вообще выходила из комнаты за всё время, что мы здесь? Дин задумался. Нет. Эйс сидела на стуле всю ночь, с ножом на коленях, не спала, не ела, не пила. Она вышла только сейчас. — Первый раз, — сказал он. — Она осталась, чтобы присматривать за тобой, — тихо сказал Сэм. — Пока я спал. Она не спала всю ночь, Дин. — Она сказала, что не спит больше трёх часов. — Но она даже не прилегла. Не закрыла глаза. Я проверил, когда просыпался. Дин замолчал. В груди что-то ёкнуло — не боль, не страх. Что-то другое. Он не знал, как это называется. Через пятнадцать минут Эйс вернулась с бумажным пакетом. Поставила перед Дином картонный контейнер с яичницей и беконом, перед Сэмом — сэндвич с индейкой. Сама достала протеиновый батончик и бутылку воды. — Ты серьёзно? — спросил Дин, глядя на батончик. — Я сказала — еда это топливо. — Нет, это называется «испортить себе жизнь». — Моя жизнь уже испорчена. Едой это не исправить. Она откусила батончик, жуя с таким видом, будто ела картон. Дин смотрел на неё и вдруг понял: она действительно не чувствует вкуса. Не потому, что не хочет. А потому что не может. Или отучила себя. Или её отучили. Ему захотелось купить ей шоколадку. Просто чтобы посмотреть, изменится ли что-то в её лице. Хотя бы на долю секунды. Но он промолчал.