Квартирант

До первой игры Шейна оставалось четыре дня, когда на пороге квартиры на Красных Воротах объявилась Светлана Ветрова. До Шейна не сразу дошло, что, мать его, происходит — но, честно, ему же никто ничего не говорил. Какого черта, Илья, мы же все время болтаем, а что-то настолько важное ты сказать не мог, да? Утро началось с того, что Илья не встал вместе с ним на пробежку, как обычно. Он лежал под одеялом в позе эмбриона, зажмурившись, и явно никуда не хотел. — Шейн, — негромко попросил он. — Можешь мне кофе сварить? Это не вписывалось в рутину, но кофе ему Шейн сделал, и он даже не сбежал. А когда Шейн поставил кружку на прикроватную тумбочку, Илья потребовал нечто совсем дикое. — Дай мне по лицу. Эм. Пощечину. Шейн дал. Хотя очень хотел уточнить, что это за херня. Илья тут же резко выдохнул, сел на кровати, и Шейн замер в легком шоке. Илья плакал. Это продолжалось всего пару секунд: он вытер глаза, потряс головой и потянулся за кофе. — …Илья, ты в порядке? — Это бывает, забей, — отмахнулся Илья. — Спасибо за кофе. Иди бегать, я сегодня пас. Шейн развернулся было в сторону двери, потому что Илья сказал «иди бегать». Но остановился. Это была какая-то странная, пугающая херня. Шейн уже немного пообвык, в России было много странной, пугающей херни. Илья уже показал ему «Иглу» и всякие «культовые», по его словам, фильмы из девяностых и начала нулевых, и уровень чернухи в них пробивал крышу. Шейн прогонял русские песни, игравшие в Крауне, через Шазам (Илья пиратил их с каких-то подозрительных ресурсов и записывал на болванки), чтобы искать тексты и практиковаться в языке, и каждая вторая была про депрессию и самоубийства, даже если пелась в мажорной тональности. Это тоже пугало. Сам Илья регулярно шутил про «план Б», если у него что-то (что угодно) не выйдет, и «планом Б» было последовать примеру Курта Кобейна. Сам он смеялся, а Шейн скорее нервно подхихикивал, когда это слышал. — Не, я тоже сегодня пас, — услышал сам себя Шейн, хотя все инстинкты выли «пора бегать, ты всегда в это время бегаешь, пора, добежишь до вокзала, потом потянешься, потом помедитируешь на качелях». — Пойду и себе сварю. У него кофе сбежал, потому что Шейн был занят тем, что прятал ножи и домашнюю аптечку Ильи на антресолях. Но он хотя бы не попался. Илья вытащил себя из спальни, только ополовинив кружку, и озадаченно посмотрел на то, как Шейн ликвидировал бардак на газовой плите. — Я смотрю, не только у меня день не задался. — Ты, — неловко откашлялся Шейн. — Ты садись. Может, я завтрак сделаю? — Слушай, Холландер, — вздохнул Илья. — Ты зря паникуешь. Такое бывает. Я знаю, как с этим справляться. Все путем. Сейчас очнусь, сделаю что-нибудь. Шейн посмотрел на него с полминуты. На синяки под глазами. На выражение лица, которое было скорее «похорони меня заживо», а не «ты сейчас умрешь», как обычно. И помотал головой, нервно посмеиваясь. — Не-е-е. — Мило. Но я не хочу твою салатную дичь, — пожаловался Илья. Шейн шел на сделку со своей совестью. Но выхода не было. — Я могу сварить пельмени, — вздохнул он. Илья помолчал, а затем неуверенно спросил: — С мазиком? — Сам возьмешь из холодильника эту гадость, — проворчал Шейн. А затем он забрал у Ильи кофе, поставил на стол и крепко обнял, прижав его руки к бокам, так что Илье было никуда от него не деться. Илья уткнулся ему в шею и коротко взвыл. — Нет, нет, все, я в порядке, — попытался уверить он, снова вытирая глаза, когда Шейн разомкнул объятия. — Только дай мне по лицу еще раз. — Да твою ж мать! — всплеснул руками Шейн. И дал Илье по лицу. Сам Шейн почти никогда не смотрел, как Илья готовил им завтрак — он с утра переписывался с мамой, разбирал почту, писал своему агенту, проверял чат Монреальских Бродяг и группу «Колбасный цех» в vk, чтобы дальше весь день об этом не беспокоиться. Илья ничего не проверял, не уходил на балкон. Он сидел за микроскопическим столом и наблюдал за Шейном. Растрепанный, небритый, в прокуренном черном худи, он будто даже в размерах уменьшился. По лицу у него не особенно что-то читалось (у Шейна с этим и в обычные дни были проблемы), но Илья наблюдал за ним широко раскрытыми глазами. Будто не мог поверить, что за ним пытаются как-то минимально ухаживать. Когда Илья уже доедал свой майонезный кошмар, а Шейн заканчивал со своей «салатной дичью», будильник на телефоне Шейна коротко пиликнул. — У пожарных пересменка через пятнадцать минут, — сказал Шейн. — Пойдешь со мной на качели? Илья посмеялся, но на качели пошел, даже в душ перед этим успел сходить, пока Шейн смотрел на зев антресолей и размышлял, можно ли уже доставать ножи и аптечку. А ближе к десяти утра, когда Илья уже выглядел совсем живехоньким, в дверь позвонили. — Светлана, дочь советского вратаря, Сергея Ветрова, — коротко представил ее Илья, пока Светлана скидывала свои туфли. Спортивную сумку она кинула в руки Илье, не глядя. — Просто Света, — криво улыбнулась Светлана. — Привет, красавчик. Произношение у нее было сильно лучше, чем у Ильи: нейтральное, с северо-восточным американским налетом. Она что-то сказала Илье по-русски, Илья матюгнулся (матюги Шейн уже прекрасно разбирал) и пошел за своим ноутбуком, с которого он обычно разве что фильмы пиратил. — Илья ведь не показывал тебе свою уличную магию? — подмигнула Шейну Света. — Пойдем, посмотришь, почему он у меня в телефоне записан как «Снежана Астролог». Откровение было внезапным (и все утро было очень странным), так что Шейн пошел за Светой без вопросов, и они сели на диване в гостиной по бокам от Ильи, который открывал какие-то сайты один за другим. — Имя, город? — потребовал Илья. Эти слова Шейн тоже уже вполне себе знал. Света назвала полное имя, город и, кажется, дату рождения. Илья кивнул и начал вводить данные на всех вкладках, а затем полез и в социальные сети. — Когда мне нужно пробить какого-нибудь поклонника, — пояснила Света Шейну, — я запрашиваю его данные под предлогом, что мне надо проконсультироваться с астрологом, тарологом, ясновидящей бабкой Глафирьей, и так далее. Я отсылаю данные Илье. А он уже рассказывает мне про субъекта абсолютно все. Вот это, например, федеральная служба судебных приставов. — А, ну теперь понятно, откуда у тебя эта жуткая репутация с подъебами на льду, — хмыкнул Шейн. — Половина лиги думает, что ты ясновидящий, а ты просто сталкер. — Ну-у, Холландер, — хмыкнул Илья. — Знаешь, в чем между нами принципиальная разница? — В том, что ты мудак, и у тебя слева вставная, мать ее, челюсть? — ухмыльнулся Шейн. Илье было двадцать один, а у него уже был стаканчик для зубов. Один из ветеранов Шейну как-то пояснял, что какие-то адекватные протезы, виниры там, до завершения карьеры лучше не делать, потому что мало ли когда еще прилетит, так можно себе все десна в мясо покалечить. Илья явно тоже послушал старших и вложился в хороший съемный протез. Если Илью разбудить посреди ночи и заставить улыбаться, то можно наглядно увидеть, что большинство игроков в НХЛ — правши. — Вот представь себе шахматы, — не повелся на подкол Илья. — …допустим? — Ты играешь с фигурами. А я играю с тобой. С человеком. Человек, как правило, довольно предсказуем. Не у всех самый высокий хоккейный IQ в лиге, кому-то приходится изучать противника… — Я тоже изучаю! — И использовать стратегию. В стрессовой ситуации игрок пасует тому, кому больше доверяет. Ну, кроме тебя. Прошлый год, ваша игра с Торонто, последняя минута третьего периода. Я думал, ты отдашь пас Пайку или Буазьё. Но ты пасанул Сан-Себастьяну, с которым у тебя отношения не очень. И вы выиграли. — Илья задумчиво смотрел на список пользователей в одной из соцсетей. — На контрасте, наша игра с Адмиралами. Хантер хорош — только не смей никому это повторять. Но если начать его прессовать… — …он пасует Вону, — тихо проговорил Шейн, вспоминая игры против Адмиралов, и чувство у него в груди, наверное, было сходни библейскому озарению. — Я еще думал — какого черта, это же нелогично… — Вот. А я знал, что он так сделает. Хантер на меня крысится на тему, что я «ебучий ясновидец», вечно оказываюсь там, где могу порушить его команде всю игру. А весь секрет в том, что люди… — он клацнул по тачпаду, — очень, — ухмыльнулся, — предсказуемы. — Странно, что ты этого не знал, — сказала Света, окинув Шейна жутким изучающим взглядом — так на него обычно какие-нибудь тренеры смотрели. — Ты же играешь с Ковальским. Илья нахватался идей у него, в еще молодежной сборной. — Чего? — не поверил Шейн. — Быть того не может, у Ковальского на это не хватит задротства. «А потом левый фланг — о, бабочка!» Илья, все еще что-то искавший, захихикал. — Судимостей и долгов по алиментам нет. — Слава яйцам, — закатила глаза Света. — Опять же, не говори Ковальскому, что я это сказал, — продолжил Илья. — Он хорош. Просто он вертит не командой соперника, а собственной. Линии собирают как? По способностям, чтобы игроки компенсировали слабости друг друга. А в команде двадцать, мать их, человек — понятное дело, возникают какие-то… — Илья прищелкнул пальцами. — Терки, — подсказала Света. — Спасибо. И Ковальский будет сраться с тренерским составом до хрипоты, но линии составит, как минимум, из приятелей. И он прав. Мы играем в командную игру. Личные очки не стоят ни хера, если команда болтается на дне турнирной таблицы из-за того, что внутри что-то гниет. — Картинка, конечно, красивая, — сказал Шейн, складывая руки на груди. — Но я считаю… — Ну конечно, — закатил глаза Илья. — …что если ты позволяешь личным антипатиям влиять на качество игры, это недостаток профессионализма. Мы не в песочнице. Это наша работа. Илья застонал, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Света же широко улыбнулась. — Теперь я понимаю, почему он так любит против тебя играть! — Заткни-и-ись, — простонал Илья. — Этот кукловод недоделанный сталкерит ваши соцсети неделями, отсматривает все последние матчи, выдает своей команде четкую стратегию, готовит ловушку на льду… А ты выкатываешься из нее с грацией артиста балета, потому что тебе просто поебать. Логика превалирует над эмоциями. Великолепно. Шейн знал, что половина лиги (минимум) его побаивалась и обзывала «хоккейным роботом». Теперь у него было четкое ощущение, что его обозвали роботом снова, но только сделали из этого комплимент. Илья помотал головой и повернул ноутбук экраном к Свете. — Просроченный потребительский кредит. Девушка в Уфе, девушка в Краснодаре, девушка в Пензе. Хочешь в гарем к нищеброду? — Вот пидорас! Света достала телефон и начала строчить сообщение очень гневно. («У тебя Марс в Тельце и перевернутый Император, мы не можем быть вместе, прощай»). Илья вздохнул, похлопал Шейна по колену и сказал: — Ладно, я поехал. — А… куда? Илья выглядел нормально, но Шейна все еще не отпускала тревога. — У мамы сегодня день рождения, — мягко улыбнулся Илья и достал бутылку игристого из шкафа. — Ладно, — удивленно моргнул Шейн. Его не отпускало чувство, что что-то было не так. Илья вызвал такси, Света поцеловала его в лоб на прощание, и Илья уехал. Шейн все-таки сходил на пробежку, ополоснулся, проверил все чаты и электронную почту, пошуршал по квартире. Света все это время сидела за ноутбуком Ильи и, кажется, делала ставки на спорт. — Так, — не выдержал все-таки Шейн, и Света оторвалась от экрана, подняв бровь. — Почему он так странно себя вел? У Ильи плохие отношения с мамой? Почему у него был такой вид, будто он едет на похороны? — В точку, красавчик, — ровно ответила Света. — Он поехал на кладбище. Шейн на секунду забыл, как дышать. — Что… — Она покончила с собой, когда ему было двенадцать. Он ее нашел. И нет, он не любит об этом говорить. Она произнесла «не любит» так, будто на деле имела в виду «он лучше прыгнет в активный вулкан, чем об этом заговорит». Шейн осторожно опустился на ковер напротив Светы. — А он когда-нибудь… не знаю, посещал психотерапевта? — Смеешься? — фыркнула Света. — Полковник Розанов считает, что психотерапия — это новопидорская хуйня для слабаков. Ну и там была ситуация… я тебе этого не рассказывала. Я до сих пор в бешенстве. Света закрыла ноутбук и сцепила пальцы, положив локти на колени, будто была русским Тони Сопрано и собиралась Шейна прессовать. — У Ильи в классе была такая милая традиция. Каждый год перед зимними каникулами они записывали новогодние желания, складывали в конверты, и все это богатство хранилось у классного руководителя до следующего года. И они вскрывали конверты и смотрели, сбылось ли желание с прошлого года. В том же году, как похоронили Ирину Сергеевну, Илья вскрыл свое желание. Очень милое. «Хочу поехать с мамой в Ялту, чтобы она играла на пианино в ресторане, пила коньяк и была счастливая». Илюша заплакал, конечно. Знаешь, что сделали его одноклассники? Шейн покачал головой. — Они смеялись. Плакать, это же так не по-пацански. — Пиздец, — выдавил из себя Шейн, подозревая, что и сам скоро заплачет. — Ну, на следующий день в школу пришла Полина, его мачеха, и вставила всем таких пиздюлей, что перед Ильей до самого выпуска все на цыпочках ходили. Но было поздно. У Илюши до сих пор нефиговые беды с башкой. — Ты же меня не знаешь. — Шейн нервно сглотнул. — Почему ты мне это рассказываешь? Света вдруг медленно растянула губы в улыбке. — О, нет. Я знаю тебя, Шейн Холландер. И я знаю, что ты ему нравишься. Шейн дико покраснел. — А еще ты, несмотря на всю свою репутацию робота, увидел, что с ним что-то не так, и достаточно сильно волновался об этом, чтобы спросить у меня, в чем дело. — …этого разговора не было, да? — Не было, — благостно кивнула Света. — Или я тебя зарежу. Шейн кинул взгляд в сторону коридора, где на антресолях все еще лежали ножи, и подумал, что доставать их пока рановато. *** Илья вернулся ближе к вечеру. Ему будто бы уже не было плохо — или не так сильно, как утром. Света спиратила последний «Форсаж», и они втроем улеглись на кровать с ноутбуком. Шейн, не выдержав, поинтересовался: — У вас что, вообще не принято иметь отдельные спальные места? Илья только захрюкал. — Так исторически сложилось! — пожала плечами Света. По крайней мере, в этот раз, кажется, никаких групповушек не планировалось. Они так и заснули: Илья посередине, Шейн справа, Света слева, в обнимку. Утром Илья уже снова был бодр и весел, они сходили на пробежку, Илья сделал кофе, Света соорудила завтрак. — По следам вчерашнего разговора — Шейн, ты никогда в шахматы не играл? — вдруг поинтересовался Илья. — Нет, — нахмурился Шейн. — Давай научу! Сейчас редко играю, но против тебя это будет интересно. — Да, давай, — пожал плечами Шейн, набивая ответ на письмо для мамы. Спустя десять секунд Илья, явно сдерживая смех, спросил: — Шейн. Это что такое? Шейн поднял взгляд. Илья стоял на табуретке и смотрел в зев антресолей. Где все еще валялись все ножи и домашняя аптечка. Шейн застонал и спрятал лицо в ладонях.