Квартирант

«Все путем», — говорил Илья. — «Это же Россия, кому ты нужен?» Шейн обедал с родителями в Вегасе, а вечером ему предстояло тащиться на награждение, хотя в этом году ему ничего уже не светило — сезон из-за локаута был больно короткий и богатый на идиотизмы. Он вернулся из Москвы полгода назад, и вот теперь безалаберное «все путем» решило поднять голову и все-таки укусить Шейна за задницу. Мама посмотрела в свой телефон с очень странным выражением лица и сказала: — Какой качественный фотошоп. Нужно набросать пресс-релиз на всякий случай. Шейн отставил имбирный эль и с легкой тревогой спросил: — Что-то случилось? Мама протянула ему свой телефон, и у Шейна отлила кровь от лица. Кто-то запостил в твиттере фотографии с подписью «@shanehollanderMTL @ilyarozanov81 объяснитесь». Первой была фотография с дачи Ковальского, капитана Спартака. Вечер, Шейн с Ильей сидят у костра, смотрят куда-то за кадр и очень явно сплетничают как две крысы. Вторым шел кадр с матча Спартак-Динамо, на первом плане дрались Карлссен и Кузнецов, а сразу за ними стояли Шейн с Ильей — Шейн помнил этот матч, они обсуждали, чья очередь тащиться вечером в супермаркет. Илья приобнимал его за плечи и ухмылялся. Третий кадр был со дня рождения вратаря Динамо: Шейн сидел на ковре в позе лотоса, уже явно немного окосевший, и потягивал пиво, а Илья, развалившись на том же ковре как любимая наложница султана, курил кальян. Его голова была у Шейна на бедре. На четвертой фотографии, последнем гвозде в гробу Шейна, они, привалившись друг к другу, спали в метро. — Эм… — глубокомысленно протянул Шейн. Его собственный телефон начал пиликать сообщениями в vk, в каждом из которых был один и тот же вопрос: «Можно?» Контакт, отредактированный на кириллицу, — у Шейна теперь было много контактов на кириллице, так что этот не выделялся среди прочих — тоже интересовался: Лиля: Раз такое дело, может да? Шейн глубоко вздохнул и нервно набил ответ. Вы: Ладно. Только без фоток из бильярда. И без тех фотоотчетов из клубов! У кого вообще это откопали? Лиля: Ковальский! Вы: Сука должно быть Ковальский Шейн отложил телефон и обреченно посмотрел в глаза своей милой маме, которая так искренне несколько лет ненавидела Илью Розанова от его лица. — Мама… это не фотошоп. — В смысле? — спала с лица мама. Шейн вздохнул и сознался: — Когда я в локаут играл за Спартак, я жил у Розанова. Телефон снова пиликнул. «Илья Муромец» писал: можно. Пятнадцать минут спустя, когда Шейн закончил объяснять родителям специфику московского расизма и рассказывать про добрую, хоть и тщательно скрываемую натуру Ильи Розанова, Твигги, сестренка Кузнецова опубликовала в твиттере ссылку на видео, лаконично озаглавленное «Приключения Шени Голландца в России». Шейн храбро зажмурился и нажал «ретвит». *** Когда стало понятно, что дела плохи, и что сезон начнется еще очень нескоро, Шейн думал было, что останется в Монреале и просто будет много тренироваться с ребятами. Логичное решение. А потом ему написал его секс. Шейн не знал, как еще обозвать Розанова: каких-то отношений у них не было. Они много секстились и трахались как в последний раз, когда у них расписания совпадали, что случалось, увы, нечасто. Несмотря на опасность, это было именно «увы»: сколько бы Шейн ни шел на поводу у поклонниц, которые с готовностью прыгали к нему в койку, это всегда было каторгой, и его не ославили на весь Монреаль нехорошими словами только потому, что он был условно богат, в меру знаменит и в достаточной степени вежлив в общении. С Розановым, однако, осечек не случалось. Лили: У нас весь клуб говорит, что замес с профсоюзом надолго. Буду пока играть в КХЛ. У тебя какие планы? Шейн начал было писать ему, что останется в Монреале, а затем задумался. Играть где-то еще, чтобы не потерять форму? Это тоже, по сути, разумный план. Он набрал Розанову нейтральное «пока не знаю» и полез смотреть, что там по хоккею в Европе. Лили: Хоккейные клубы Москвы не интересуют? Вы: Во множественном числе? Лили: ;))) В порядке общего бреда. Он мог бы поехать на пару месяцев в Москву, играть за одну из их команд и трахаться с Розановым на регулярной основе. Звучало… соблазнительно. И Шейн, прекрасно понимая, что он думает не той головой, которой надо, полез проверять, что там в КХЛ. Вы: Ты уже определился, где играешь? Лили: Я не определялся. Динамо типа полицейская команда, а у меня вся семья в полиции. Я там карьеру и начинал. Вы: Ясно Один клуб отпадает. Шейн прекрасно понимал, что его с Розановым соперничество с первого дня было так называемым «продающим брендом». Американские папарацци не поедут за ним в Москву: новичком он уже не был, но и слишком важной птицей — тоже, в НХЛ было много интересных игроков, а Россия — не ближний свет. И все же что-то они писать будут, хотя бы в общих чертах. Шейн не мог себе позволить играть за одну команду с Розановым, даже в далекой КХЛ. Вы: ок, мысли: Спартак Лили: лол мясо Вы: чего *** Пока трансфер вез его по всем пробкам мира, Шейн листал русско-английский разговорник. Прогресс у него был примерно никакой, хотя после комментария Розанова, что кириллица типа похожа на греческий, дело пошло бодрее, и Шейн уже плюс-минус мог что-то прочитать по слогам и очень медленно, на уровне трехлетнего ребенка, и забить в переводчик в телефоне. Розанов стребовал с него адрес съемной квартиры на метро Сокол, пошутил про офис какого-то «ночного дозора» и сказал, что они сходят вместе пообедать, а затем пойдут в эту квартиру и будут очень много трахаться, у Шейна даже не будет возможности вещи разобрать. И если насчет «трахаться» Шейн был всегда готов — он примерно на это и рассчитывал — то комментарий насчет «пообедать» его убил. Разве это было возможно? Лили: Успокойся, Холландер, мы же не поп-звезды, в лицо нас знают только специалисты. Я в Москве ни одной рекламы с твоим лицом не видел. Здесь вне льда всем плевать, чем ты занимаешься, пока ты не засветился в криминале. Никто на нашей «вражде» здесь не зарабатывал. Все путем. Шейн не хотел об этом думать, но в голове неоном светилась мысль: «это свидание». Когда машина остановилась во дворе по нужному адресу, Розанов обнаружился на скамейке у подъезда — на нем было большое, уютное на вид черное худи, и он грелся на августовском солнце как большой кот. И Шейну, когда тот забрал у водителя свой багаж, он ухмылялся довольно и тоже как-то по-кошачьи. Девочка от клуба — едва ли не моложе Шейна с Ильей, зеленая и взволнованная, которая должна была помогать Шейну с заселением, что-то сказала водителю, поправила на плече ремень сумки с документами, обернулась и испуганно ойкнула, заметив Розанова. — Ну привет, — хмыкнул Розанов, когда машина выкатилась со двора. — Не могу поверить, что я это делаю, — покачал головой Шейн, поправляя лямку сумки с броней на плече. Розанов только улыбнулся шире, коротко поздоровался по-русски с девочкой — Юлей, — и достал из кармана худи пачку сигарет. — Идите, заселяйтесь, я пока покурю. Вот сейчас Шейн закинет чемоданы, заберет ключи, расплатится, и они пойдут на свидание. Обычно, конечно, бывало наоборот: встречаешь человека, сначала много свиданий, а потом уже секс. А тут что-то шиворот навыворот вышло. Юля, сверившись с распечатками, набрала на домофоне номер квартиры и придержала загруженному багажом Шейну дверь. Лифта в подъезде не было, так что Шейн мысленно прикрутил недовольство насчет квартиры на втором этаже — шататься со снаряжением куда-нибудь под крышу было бы не очень удобно. Свидание, свидание, сейчас он кинет чемоданы и пойдет на свидание с Розановым, он никогда раньше не был на свидании с парнем, у него вообще со свиданиями было не очень хорошо, чем они вообще будут заниматься, Розанов сказал, что они пойдут обедать, он сразу потащит Шейна на борщ с водкой, или прикрутит местный колорит, черт, надо же будет где-то закупиться смазкой и резинками, а где их продают, супермаркет или секс-шоп, а их точно не сфотографируют вместе, а… Шейн сам не заметил, как они подошли к нужной двери, и вынырнул из своих мыслей, расправляя плечи, когда Юля уже позвонила в звонок. И тут случилось что-то очень странное. Дверь открыл крупный лысый мужчина лет пятидесяти. Он окинул Шейна нечитаемым взглядом, что-то отрывисто проговорил и захлопнул дверь. Юля у плеча Шейна резко вдохнула, и Шейн не мог определить, что это был за вздох — паника? Возмущение? — Простите, мистер Холландер, кажется, у нас проблемы, — испуганно посмотрела на него Юля и направилась к лестнице. Шейн озадаченно подхватил багаж и пошел за ней. Розанов все еще курил на лавочке, но как только он увидел Юлю и Шейна с багажом, его умиротворенную расслабленность как ветром сдуло. А Юля вдруг начала плакать. — Мне в первый раз поручили что-то важное, а тут это, ну что за пиздец, простите, я сейчас что-нибудь придумаю! — шмыгала носом Юля, обливаясь слезами и что-то набирая в телефоне. Шейн не знал, как на это реагировать, и только осторожно спросил: — А что случилось-то? — Вот и мне интересно, — мрачно сказал Розанов, поднимаясь и отправляя окурок в урну. Юля что-то быстро проговорила по-русски, и Розанов коротко хохотнул с интонацией «меня сейчас кто-то очень сильно разозлил». — Ждите здесь, — бросил он по-английски. Розанов не стал заморачиваться с домофоном: он вскрыл магнитный замок одни сильным рывком и скрылся в подъезде. Юля все еще обливалась соплями, и Шейн неловко похлопал ее по плечу. Спустя тридцать секунд замок на двери подъезда запищал, выпуская Розанова — тот тряс правой кистью, будто хорошенько кому-то врезал. — Сколько Спартак выделил на съем жилья? — нарочито светски поинтересовался Розанов. Юля сказала, шмыгнув носом. — Заебись, — уронил Розанов. — Я сдам Холландеру комнату. Шейн чуть не сел там, где стоял. Быстро вытерев слезы рукавом пиджака, Юля что-то уточнила по-русски, Розанов пожал плечами, что-то ответил буквально в двух предложениях, и тогда Юля снова повернулась к Шейну, переходя на английский. — Вас устроит комната вместо целой квартиры, но ближе к центру города? — Э… — Шейн не мог поверить в происходящее. — А ничего, что он за Динамо играет? Юля пожала плечами. — А какая разница? — вторил ей Розанов. — Или ты собираешься ночью задушить меня подушкой? — Нет, я же не ты, — огрызнулся Шейн. — Вот и договорились, — остро улыбнулся Розанов. *** Пиликал вызов в Скайпе, а Шейн смотрел не в экран ноутбука, а на Розанова в домашних шортах, прилеплявшего переведенное на английский расписание Шейна на холодильник какими-то узорными магнитиками — прямо под своим. Кухня была крошечная, так что Шейн, втиснувшийся за маленький квадратный столик из Икеи, смотрел скорее не на Розанова вообще, а на ямочки на пояснице. — Ешь блинчик, пока не остыл, — бросил Розанов через плечо. Блинчики с курочкой они захватили по дороге в, как выразился Розанов, «русском МакДональдсе». Дохера странный МакДональдс, по мнению Шейна, у него даже не было ощущения, что он ест что-то из фастфуда. Планы пошли коту под хвост. Вместо свидания (?) и жаркого секса они провели день вместе с Юлей, занимаясь всякой бюрократией. Хорошо еще, что соседка Розанова по этажу была дамой со связями и сделала пару звоночков: обошлось без очередей. Родители наконец-то ответили на звонок. — Милый, привет! — сказала мама. — Как долетел? — тут же спросил папа. — Все хорошо, — немного натянуто улыбнулся Шейн. Он не хотел рассказывать про омерзительную ситуацию с арендодателями в Москве, которые, как он понял, отказывались сдавать жилье азиатам мужского пола. И у кого именно он собирался жить, пока локаут не закончится. — Я уже заселился, но в другом районе… — Шейн встал и высунулся с ноутбуком в открытое окно: в конце улицы сияла маяком Сталинская высотка. — Тут, вроде, неплохо. Когда он снова устроился за столом со своим блинчиком, кадре мелькнула рука Розанова: он поставил перед Шейном чашку с чаем. — Очень неплохо! — исправился Шейн, показывая Розанову большой палец. — Это водка? — в шутку спросил папа. — Это чай, — обреченно сказал Шейн. — У меня еще два дня на «освоиться», а в четверг утром меня уже ждут на стадионе. — Кто там с тобой? — спросила мама доброжелательно — она знала, как трудно было Шейну заводить друзей, и за каждого едва ли не вскрывала шампанское. — Лэндлорд, — коротко сказал Шейн. — Здравствуйте, — сказал Розанов по-русски из-за кадра — и да, у Шейна тоже была такая фишка, у него, когда он по-французски разговаривал, немного голос менялся. Отличная конспирация, засранец. И… Шейна полдня преследовала эта мысль: какого черта, этот зубодробительный язык был похож на клингонский, почему ты на нем так мелодично звучишь? — А, и мне подарили клубного маскота, — вспомнил Шейн и показал в камеру плюшевую свинку, которая поселилась на кухонном подоконнике рядом с волком Розанова. — Мы же читали, что маскот Спартака — гладиатор, — недоуменно моргнул папа. Розанов, естественно, захрюкал в свой блинчик. Шейн бы очень хотел, чтобы хотя бы на время его Скайпа с родителями этот вредитель оделся. — Свинки тоже. Долгая история. — Я отправила тебе на почту расписание амбассадорских постов в соцсетях, ты уже его посмотрел? — перешла к делу мама. — Краем глаза, — кивнул Шейн, наворачивая блинчик. — Тебя есть кому фотографировать? Возможно, стоит нанять фотографа? Розанов за кадром указал на себя. Шейн не очень верил в его навыки, но найти профессионала он всегда успеет, так что… — У меня есть доброволец. *** Они отмокли в ванной, Розанов хорошенько его оттрахал (дважды), после чего Шейн проспал половину следующего дня из-за смены часовых поясов, долгого перелета и кошмарно многочисленных визитов в различные государственные учреждения. Когда Шейн ближе к часу дня выполз из спальни, Розанов по-джентльменски накормил его поздним завтраком, состоявшим из кофе и простецкого омлета со шпинатом. Кофе он варил в турке. — Ты что, грек? — пошутил Шейн, переводя взгляд с маленькой чашки на лицо Розанова. — Советская фишка, — просто ответил Розанов, доливая в свою чашку сгущенку. — Ты еще кошмарный кофейник моего деда не видел. Там ощущения типа «Турция, но очень дешево». Завтрак плавно перетек в ленивые поцелуи, поцелуи перешли в быструю, горячую дрочку в ванной, и Шейн, чувствуя себя уже сильно более живым и функциональным, поинтересовался, неторопливо сбривая утреннюю щетину: — Так куда у вас принято ходить по выходным? — Ой, — вздохнул Розанов. — Холландер, я же москвич. Мы никуда не ходим, мы садимся на ночной поезд до Санкт-Петербурга, два дня пьем там, ночным же поездом возвращаемся и похмельные, грязные, помятые утром чешем в школу. Или на работу. Кстати, хорошая идея, надо глянуть, когда завтра первый Сапсан. — …Мы едем в Санкт-Петербург? — На день. Будет отлично. Ну знаешь, театры, музеи, дворцы, с другой стороны — наркотики, бухло и продажные женщины. Гей-клубы не предлагаю, на ночь не останемся. — …окей? Розанов сжал ладонями его бедра и уткнулся носом ему в затылок — у Шейна аж мурашки побежали. — Спокойно, я знаю, где нам погулять. Шейн осторожно отложил станок и задал давно не дававший ему покоя вопрос: — Это свидание? — Поздновато как-то для свиданий, — фыркнул Розанов и с намеком помял пальцами его грудь — потому что он был вредной сволотой. Шейн, закатив глаза, шлепнул его по руке и продолжил бриться. — Холландер, не паникуй, ты гость столицы, тебе уже успели испортить впечатление, я пытаюсь быть гостеприимным. — М, — недоверчиво хмыкнул Шейн. Но паниковать он и правда стал чуть меньше. — И потом — мы два больших накачанных шкафа в спортивках, которые идут гулять на кладбище. Никто и не подумает про «свидание», если только мы не начнем сосаться. — Ага… секунду, ты сказал «кладбище»?! *** Розанов никогда не был в Оружейной палате или мавзолее Ленина, про которые Шейн читал в путеводителе, а в Третьяковскую галерею ходил со школьной экскурсией лет десять назад. Зато он знал, где «срезать», где «подешевле» — и какие-то занимательные штуки тоже знал, просто. Не очень стандартные. Первые полчаса на Ваганьковском кладбище Розанов показывал Шейну могилы известных актеров, спортсменов и различных советских деятелей искусств, попутно находя про них какие-то видео. Еще час был посвящен могилам представителей криминалитета, и этот рассказ уже сопровождался комментариями типа «его папа в перестрелке завалил в девяносто шестом», «главаря этой банды папа арестовал, он до сих пор в тюрьме — напомни рассказать тебе про тюрьмы» и «вдова этого чувака выкрала меня из школы, отвела в кафе-мороженое и звонила родителям с угрозами — мое любимое похищение». — Илья, что за херня, — сипло сказал Шейн на последний комментарий, не сразу заметив, что назвал Розанова не по фамилии. Это Юля и соседка Розанова, Зинаида Васильевна, были виноваты, тут же решил Шейн. Он весь предыдущий день только и слышал: «Илья, Илья, Илья, Илья». Розанов на использование своего имени удивленно моргнул, но затем улыбнулся, будто ничего не случилось. Будто и не хотел никогда, чтобы Шейн называл его только по фамилии. За последние два дня и самого Шейна называли либо «мистер», либо сразу по имени — у него уже складывалось ощущение, что обращение по фамилии в России было не особо в ходу… — Это, Шейн, были девяностые, эпоха бандитов. Даже не знаю, с чем сравнить, если честно. Я как-то раз по дороге в школу видел, как уличного торговца валютой из окна машины подстрелили и забрали весь нал. Банды, вопли, перестрелки, трупы! Безудержное веселье. — Неудивительно, что ты такой ёбнутый вырос. — Спасибо! Последние пятнадцать минут импровизированной экскурсии Розанов — теперь, видимо, Илья? — таскал его по небольшому пятачку и рассказывал про родственников и друзей семьи какого-то Есенина. — А вот и он сам, — наконец объявил Илья. — Красавчик, — нейтрально сказал Шейн. — Ха-ха. Алкоголик, хулиган, стихи с матюгами. А по лицу и не скажешь, да? — Илья вдруг откашлялся, расправил плечи, поднял подбородок с каким-то странным выражением лица и начал по-русски читать стихи. У Шейна отпала челюсть. — …В общем, он вскрыл себе вены, написал эти стихи кровью и повесился. Что? Шейн закрыл рот, покачал головой и в итоге сказал: — Когда я сюда ехал, я ждал многого. Не знаю, что ты будешь заставлять меня пить водку литрами, или что-то вроде. Но стихов на кладбище я, признаться, не предвидел. Возможно, Шейну показалось, но Илья — уже тащивший его к выходу с кладбища за рукав — будто бы покраснел. После остановки в грузинском кафе (Шейну очень не понравилось слово «чкмерули», потому что он в жизни не смог бы его выговорить, а курочка оказалась вкусная, надо было повторить), они влезли на прогулочный теплоход, встали у перил, и Илья тыкал во всякие достопримечательности, которые знал, и отпускал жалящие комментарии или пересказывал исторические анекдоты. А когда они плыли мимо парка Горького, Илья вдруг снова начал читать стихи. Сидевшие неподалеку бабули ему даже хлопали. Илья по-позерски им поклонился, и только потом хитро подмигнул Шейну. — Уже не на кладбище. Так тебе больше нравится? — Я же все равно ничего не понимаю! — Да, жаль, — нарочито вздохнул он. — Я поищу переводы на английский. Уже совсем вечером, в темноте, когда они пили чай на балконе квартиры, где Шейну предстояло жить еще как минимум несколько месяцев и не сойти с ума, Илья нашел переводы в недрах Гугла, и краснел в этот раз уже Шейн. — Охренеть. И много ты такого знаешь? — Это школьная программа по литературе. Ты подожди, может, я еще напьюсь и прочитаю что-нибудь покруче. «Шаганэ» — это миленько, но есть еще «Лиличка», например. — Не хочу знать. Когда на следующее утро Илья разбудил его в полпятого утра, Шейн очень хотел его убить. — Бери паспорт и пошли, доспишь в поезде. — Я тебя ненавижу! — Это ненадолго. Шейн относительно разлепил глаза пятнадцать минут спустя, когда они дошли до «площади трех вокзалов», как Илья ее назвал. Пьяный экспонат номер один привалился к стене Казанского вокзала, чтобы отлить. Отливал он не на стену, а в сторону тротуара, потому что привалился к стенке спиной. Илья хихикал себе под нос, Шейн обошел «экспонат» по широкой дуге. Чуть дальше пьяный экспонат номер два попытался перейти дорогу по верху, а не через подземный переход, застрял, перелезая через ограждение (полметра высотой), и теперь громко ругался. У входа в подземный переход пьяный экспонат номер три что-то просил у редких прохожих, и Илья, добрая душа, дал ему сигарету. — Песня! — решительно заявил экспонат номер три. — Давай Магомаева для гостя города, — хмыкнул Илья, кивая на Шейна. Уже позже, в Сапсане, баюкая в руках стаканчик чая с лимоном, Шейн, окончательно очнувшись ото сна, сказал: — Ты заставил бомжа петь за сигареты. — Он сам предложил, я только песню заказал! — открестился Илья. — У нас сигареты — это вообще нормальная ходовая валюта. Как-то раз я рано утром из Питера вернулся с одноклассником, с вокзала сразу в школу. Остановились у окошка МакДональдса, он заказывал, я рядом курил. И тут кассир высовывается и говорит вполголоса: «меняю робота из Хэппи-мил на две сигареты». Лучшая сделка в моей жизни! День, начавшийся с поющего бомжа, менее странным не стал. Илья потащил его прямо с вокзала за шавермой, и на Литейном проспекте Шейн сначала чуть не запнулся о спящего алкоголика, затем им пришлось огибать пьяную драку, а уже у киоска с шавермой тусовался странный тип, изогнувшийся в спине — чтобы наблюдать за облаками, видимо. Илья, расплачиваясь за шаверму, тихо ржал: — Ну все, теперь ты увидел почти весь стандартный городской контингент — кроме проституток. Они посетили два каких-то особняка, где Илья со странным энтузиазмом сплетничал про российскую аристократию и рассказывал, какие музеи в советские времена стащили себе картины, а затем они попали под дождь. Дождь был похож на вертикальный океан. У Ильи был с собой зонт, но они промочили свои кроссовки так, будто ходили в них купаться, так что они дохлюпали до какого-то пугающего рынка во дворах и купили себе что-то паленое в палатке. Шейн очень надеялся, что мама (и представители Reebok) никогда не узнают, в чем именно он гулял. На закате Илья протащил его на крышу какого-то дома, откуда их никто не видел, и целовал, пока не село солнце. И вот это уже определенно было свидание. Шейн не знал, что это было за чувство. Он не настолько хорошо знал Илью Розанова, чтобы говорить о любви — вот уж нет. Возможно, так ощущалась свобода.