Под кожей

Пятница в середине марта ворвалась в окна Академии ослепительным, почти болезненным светом. Снаружи мир ликовал: талый снег блестел под весенними лучами, а коридоры гудели от предвкушения выходных. Студенты смеялись, строили планы, их голоса рикошетили от высоких потолков звонким эхом. Но для Мирослава этот свет был лишь декорацией к его внутренним сумеркам. Денис так и не появился. Надежда, которая всё это время тонкой нитью удерживала Тихонова на плаву, начала медленно, волокно за волокном, рваться. Мирослав стоял у станка, пытаясь разогреть мышцы. Он мучительно давил пятками в пол, но стопы сегодня были словно чужими — непослушными, одеревеневшими колодками, которые отказывались работать в привычном ритме. Тело словно бастовало, протестуя против ежедневного насилия. Занятие началось по отработанному до автоматизма сценарию. Привычный поклон — голова вниз, взгляд в паркет. Привычные комбинации у палки. И ледяное, оглушительное игнорирование со стороны педагога. Женщина проходила мимо него, поправляя локти одногруппницам, выбивая колено Ангелине, делая замечания по поводу высоты прыжка другим, но для неё на месте Тихонова зияла пустота. Мирослав поймал себя на пугающей мысли: он мог бы сейчас просто развернуться, забрать вещи и выйти из зала прямо посреди экзерсиса. И никто бы не шелохнулся. Никто бы не крикнул ему вслед, не потребовал объяснений. Он стал призраком в этих стенах. Есть он или нет — для этой отточенной системы разницы больше не существовало. Глядя, как бережно преподавательница касается рук его сокурсников, Мирослав чувствовал, как в горле вскипает горькое желание сбежать — не просто из зала, а из этой жизни. — Тихонов, 0,5 балла за ассамбле, — внезапно разрезал тишину её голос. Высокомерный, пропитанный неприкрытым презрением. Мирослав вскинул голову, нахмурившись. Он встретился с ней взглядом всего на секунду. Весь урок она нагло делала вид, что его не существует, чтобы в самом конце наотмашь ударить этой унизительной оценкой. Парень сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Он не собирался бегать за ней после пары, не собирался унижаться и выпрашивать объяснения. Он молча забрал журнал, чувствуя, как бумага жжет пальцы, и вместе с остальными покинул хореографический зал. В голове всплыл разговор начала недели. Тогда она втаптывала его в пол словами, методично уничтожая остатки его самооценки. Она шипела, что он сдается, что он перестал стараться, спрашивала, что он вообще здесь забыл со своим «средним» талантом. — Хочешь, я вообще не буду на тебя внимание обращать? — бросила она тогда, глядя ему прямо в душу своими стальными глазами. В тот день Мир, дрожа от страха потерять одобрение, отрицательно помотал головой. Сейчас же, шагая по коридору, Тихонов с ужасом и облегчением понимал: ему всё равно. Пусть игнорирует. Пусть стирает его из списков. Внутри него выжгли всё, что могло гореть обидой. В раздевалке было душно от запаха лака для волос и дезодорантов. Мирослав забился в свой угол, стараясь быть максимально незаметным, когда до его слуха долетели резкие голоса старшекурсниц. Они обсуждали Дениса. — Этот Королев скоро будет отчислен, — лениво произнесла одна из них, поправляя пучок перед зеркалом. — Я уверена. Его с февраля толком нет, прогулы выше крыши. — Прекращай, — отмахнулась вторая, натягивая джинсы. — Что обсуждать это сейчас? Вот отчислят официально — тогда и порадуемся, одним идиотом меньше. Одногруппницы Мирослава, стоявшие рядом, согласно закивали, на их лицах расцвели подобострастные улыбки. Тихонов резко отвернулся, чувствуя, как сердце сжалось от острой, режущей досады. Его нет с февраля. Значит, те редкие встречи, те взгляды... это были лишь последние искры перед тем, как всё окончательно погаснет. Возможно, он больше никогда не увидит Королева. Еще одна отвратительная, тяжелая мысль легла на его плечи, придавливая к полу. Мирослав тысячу раз запрещал себе думать о Денисе в таком ключе. Он помнил, как в начале первого курса его морально уничтожили, превратили в тень, как он предстал перед матерью совершенно сломанным, неспособным даже смотреть в зеркало. После такого предательства, после той боли, которая оставила след не только в душе, но и в виде жуткого шрама на ноге, влюбляться было нельзя вдвойне. Это было сродни самоубийству. Но проклятый разум, вопреки логике, снова и снова прокручивал в памяти их редкие диалоги. Он вспоминал низкий голос Дениса, его странные, не вписывающиеся в академический стандарт шутки и тот особенный, тяжелый взгляд, от которого у Мирослава заходилось сердце, а по телу разливалось забытое тепло. Он быстро переоделся, натягивая толстовку с капюшоном, чтобы спрятаться от этого яркого мартовского солнца, которое так нагло обещало счастье, которого для него не существовало. Мирослав вылетел из раздевалки так, словно за ним по пятам гнался сам дьявол. Тяжелый журнал в руках казался неподъемным слитком свинца, пальцы до белизны впились в обложку, а в ушах всё еще стоял гулкий, ядовитый смех старшекурсниц. Ему чудилось, что стоит двери за его спиной закрыться, как вектор их обсуждения мгновенно сменится: теперь они будут препарировать его — Тихонова, «бракованного» второкурсника. Он кожей чувствовал эти воображаемые взгляды, липкие и колючие, впивающиеся в его лопатки. Он мчался по бесконечным, залитым безжалостным мартовским солнцем коридорам, едва касаясь ногами пола — старая хореографическая привычка, которая сейчас казалась издевкой. Легкие горели, а в горле стоял комок непролитых слез. Подальше. Просто подальше от этих слов, от этих лиц, от этой удушающей атмосферы чужого злорадства. Аудитория встретила его пыльной тишиной и запахом старой бумаги. Мирослав опустился за последнюю парту, стараясь стать как можно меньше, почти невидимым в тени. Стены здесь не были зеркальными, и это было единственным утешением — не нужно было видеть собственное изможденное лицо и пустоту в глазах. Дрожащими руками он раскрыл журнал. Ему нужно было чем-то занять себя, вцепиться во что-то реальное, чтобы не сойти с ума. Он начал заполнять графы, старательно выводя буквы, сосредоточившись на кончике шариковой ручки. Но буквы двоились, рвались, превращаясь в ломаные линии, так похожие на его собственную жизнь. И вдруг... шрам. Старая отметина чуть выше щиколотки, надежно скрытая под плотной тканью джинсов, вдруг отозвалась резкой, пульсирующей судорогой. Это не была обычная физическая боль — это был фантомный зуд, крик самой кожи, которая помнила всё. Мирослав замер, прикусив губу до крови. В голове, вопреки его воле, начали всплывать картинки, которые он пытался сжечь. Холод кафеля в ванной, тусклый свет мигающей лампочки и канцелярский нож — дешевый, с обламывающимся лезвием, который он сжимал тогда в руках. Прошлый партнер умел уничтожать его медленно, филигранно вытравливая из него личность, пока внутри не осталось ничего, кроме немого крика. В тот вечер чувств было слишком много, эмоции переливались через край, затапливая легкие, и Мирославу казалось, что он задыхается. Ему просто нужно было перевести эту невыносимую душевную агонию в физическую. Чтобы стало понятно, где болит. Чтобы кровь, стекающая к пятке, забрала с собой хотя бы часть этой тьмы. Мир крепко сжал челюсть, так что в ушах зазвенело. Он до боли вцепился пальцами в край деревянной парты, пытаясь заземлиться, вытолкнуть эти воспоминания обратно в подвал сознания. «Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас», — молился он, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. Здесь, в этой светлой аудитории, среди шороха тетрадей и монотонного голоса преподавателя, его прошлое пыталось прорваться наружу, раздирая шрамы. Картинка Дениса, его тяжелый взгляд, слухи об отчислении — всё это смешалось в один безумный коктейль с воспоминаниями о лезвии и одиночестве. «Не здесь. Потом. Я подумаю об этом потом», — чеканил он про себя, словно заклинание. — «Когда буду один. Когда смогу спрятаться под одеялом. Сейчас — просто дыши. Пиши даты. Считай прогулы. Делай вид, что ты всё еще здесь. Что ты еще жив». Мирослав открыл глаза, сделал глубокий, судорожный вдох и снова склонился над журналом, яростно зачеркивая чью-то фамилию. Рука всё еще дрожала, а шрам продолжал пульсировать в такт его испуганному сердцу, но он заставил себя смотреть только на белую бумагу. Отражение боли подождет. Мир искусства не терпел слабости, а Мирослав Тихонов слишком долго учился её скрывать.