Пристанище для страхов

***

— Кикимор просит прощения у хозяйки, но вы просили его предупреждать, если он увидит Андромеду, читающую ваши книги за библиотечным столом, — домовик трясся, выглядя знатно встревоженным, и порванная майка болталась на нем, будучи в достаточной мере великоватой. Какой же он был противный, этот маленький домовик: острые тонкие уши, огромные глаза-блюдца, крючковатый нос. Тикки была куда более утонченной — она была лучшей в среде этих отбросов, но её ненормальная мать, вечно торопящаяся с покупкой, выбрала в итоге самое уродливое создание во всем магическом мире. Белла покрутила в руках сломанную в перегибе палочку, сшитую двумя сильными заклинаниями на прошлой неделе. — Сгинь! Она сменила неудобную позу, переворачивая школьную книгу. Ей разрешено было взять домой учебник по зельеварению, чтобы и в каникулы она могла практиковаться в том, что получается у неё больше всего. Уши Кикимора задергались, существо побледнело, испустив то ли писк, то ли плач, и присело на корточки. Ко всему прочему этот бездельник не умел исчезать — получалось раз через раз. Не понятно было, откуда берутся эти человекообразные существа, но её домовик, судя по всему, рожден был в капустных очистках, а продали его вместе с книгой по уходу за Домовиками, лишь бы избавиться от ненужного и дорого обошедшегося издания. Родителей привлекла искусная обложка — на том всё и закончилось. Кикимор был совсем ещё ребенком. Его легкие, как морской песок, ходили ходуном, будто при сильном приливе. Тщедушный, подумала Белла, тихо читая про себя. Губы её шевелились, палочкой она водила по строчкам. Колдовать было запрещено, и она поминутно вздыхала, раздосадованная этим фактом. Минус маленьких домашних эльфов был еще и в том, что те, как дети, порой были неуместно любопытны. Кикимора били что есть силы, особенно когда за него никто не заступался. Белла перевела свой уничижительный взгляд на застывшую мордочку Кикимора, вытянувшего шею. — Умеешь читать? — она ткнула острым концом палочки ему в грудь, поскольку тот уже дышал ей в подбородок без всякого страха. Её кузен, Сириус, подарил как-то Кикимору книжку по садоводству, вынюхав не известно как, что тому нравится возиться с землей — все растения в доме перекопал своими мерзкими ручонками. Белла вообще думала до этого случая, что Кикимор просто больной, недоразвитый эльф, которого можно попросить продать к следующему Дню Рождения. Она и сейчас была похожего мнения на этот счет... Сколько раз она швыряла в него вещи, пинала ногами и таскала за уши, а он всё равно лезет в её пространство, пытаясь выслужиться. — Кикимор не умеет читать, хозяйка... И глаза свои вылупил, рассматривая её палочку. — Зачем же тебе братишка книгу подогнал? — Кикимор в ней картинки рассматривает, хозяйка… Белла убрала палочку. Воистину, подумала она, тупое создание. На его грязной щеке виднелся здоровый синяк — с лестницы ли навернулся, от кого-то оплеуху ли получил — но ему было запрещено себя исцелять. Подполз бы к Андромеде — та бы его приласкала, как щеночка. Нет же, стоит над её душой — ждет, когда выведет Беллу из себя окончательно. — Ну хорошо, — Белла поцокала, перекатывая язык во рту, как будто еще думала над чем-то глобально важным, — мой домовик не имеет права быть тупее всех остальных домовиков. Иди сюда! Она похлопала себе на колени, усаживаясь поудобнее. Шелк юбки заскрипел, свитер принялся биться током. Кикимор захлопал глазами. — Я тебе сейчас уши оторву, если они тебе больше не нужны! Домовик, спотыкаясь на ровном месте, как больная кляча, дрожа с головы до пят, уселся между ней и книгой. Если в её комнату случайно нагрянет Андромеда или еще хуже, её мать, ей в век не смыть этот позор — Беллатриса собралась учить самое жалкое создание в мире алфавиту! От Кикимора пахло сырой морковью — видимо, снова копался на кухне, как голодное насекомое. Белла ткнула концом палочки в букву на слове “капуста” — необходимый ингредиент для Костероста. — Вот это — “Эй”. — “Эй” — пропищал Кикимор, по привычке рассматривая в большей степени картинки, нежели текст. Белла словила его тонкое запястье и надавила его пальцем на букву. — Смотри в текст, тупица! Какие заклинания ты знаешь? Ты, мелкий ушастый идиот, ты должен не на картинки пялиться, а запоминать букву! Все учителя в Хогвартсе пророчили ей будущее преподавателя по Темным искусствам, и Белла не стремилась их в этом разубеждать — терпение и насилие из кого угодно дурь выбьют. Так она считала. Кикимор заикался, когда испытывал страх, и сейчас слова булькали в его глотке нечленораздельным варевом. — Ты запомнил букву? — она наклонилась, и пара её кудрей, как шипящие змеи, упала на его лысую голову. Домовик вздрогнул. — Кикимор запомнил, Кикимор запомнил, это буква “Эй”! Белла почесала его исцарапанное ухо. У Кикимора к тому же была на что-то аллергия, но никто не пытался выяснить — на что. — Умница. — Она едва не обняла его, как обнимала раньше Тикки. — Я сделаю из тебя самого умного эльфа! И тогда тебя не нужно будет продавать. Сердце почему-то туго натянулось всеми артериями к горлу. Мертвая Тикки с её мертвыми синими губами захихикала у неё в голове. Потом засмеялась мать. Потом кто-то принес тряпки, чтобы вытереть кровь — волшебная швабра завозилась по ступеням туда-сюда, и через минуту от Тикки ничего не осталось. Тикки была взрослой эльфийкой: она видела Беллу, когда та еще была в пеленках… Ей было около двухсот лет, и она могла бы прослужить Блэкам еще столько же и даже больше…. — Хозяйка, — Кикимор не смел оторвать палец от листка, — а дальше какая буква? Домовик затрясся, предчувствуя недоброе. Белла нахмурилась, став чернее грозовой тучи. — Если моя мать будет тебя лупить, скажи ей, что я не разрешила тебя наказывать... Понял?

***

— Оставьте его у себя, леди, — сказала Ревекка. — Вы обладаете властью, знатностью, влиянием — у нас же только и есть богатство, источник нашей силы, а также и нашей слабости. Ценою этих погремушек, будь они в десять раз дороже, не купишь и половины того, чего вы достигнете, молвив одно слово. Стало быть, для вас это подарок не особенно ценный, а для меня, если я расстаюсь с ними, и подавно. Позвольте мне думать, что вы не такого ужасного мнения о моем народе, как ваши простолюдины. Неужели вам кажется, что я ценю эти сверкающие камешки больше, чем свою свободу? Или что мой отец считает их дороже чести своей единственной дочери? Возьмите их, леди. Мне они совсем не нужны. Я никогда больше не буду носить драгоценностей. Гермиона упирается ногами в скомканное одеяло, разогревая их — летние ночи задувают в окно, но с камином становятся сосем невыносимыми, поэтому и приходится терпеть легкую прохладу. Она читает вслух, изредка проверяя, всё такие же у Беллатрисы стеклянные глаза или та всё-таки слушает. Роман подходит к концу, но Гермионе и не нужно вчитываться — она эти строки наизусть знает. Она набирает в легкие воздуха, чтобы вздохнуть и продолжить, но Беллатриса перебивает её неожиданно, балансируя на грани шепота и тихого рокота, и тогда их голоса сливаются в одно. — Значит, вы несчастны? — сказала Ровена, пораженная тоном, каким Ревекка произнесла последние слова. — О, оставайтесь у нас! Праведные наставники сумеют убедить вас отказаться от вашей ложной веры, а я буду вам вместо сестры. Гермиона мягко хохочет, закручивая палочкой всё еще влажные после душа волосы. — Тебе эти деньги нужнее, — серьезным тоном останавливает её хохот Белла, — я теперь совсем не знаю, как мне быть... Вернуть себе наследство, пройдя через мучительную бюрократию суда и, стоя на коленях, вымаливать себе прощение? Гермиона скрещивает руки, убирая книгу на прикроватный столик. — Я была бы в числе тех, кто тебя судит. Я бы попробовала смягчить решение Визенгамота. Однако, не все магистры — неумелые и пугливые выпускники, большинство — это те, кто лишен был семей по милости Темного Лорда. Они готовы пойти и на что-то куда более ужасное, нежели Азкабан, хоть Крауч-старший и многих туда отправил. Я пока что доработалась лишь до Отдела магического правопорядка, а ты, смею заметить, не мелкая хулиганка. Белла не сменила выражения лица — оно казалось Гермионе пластилиновым. — Не знаю, почему мне важно спасти свою шкуру. Раньше — это не имело значения. Часть моей черной души даже рвалась навстречу с дементорами, но... Молли чем-то попала в меня в тот день, и в общей суматохе все решили — я умерла... — Но? — Гермиона проглотила тонну ожидания, поджав пальцы ног. — Не знаю. Я как будто после Обливиэйта... В общей комнате послышался вздох, но никто из них обеих не понял, кому в итоге в эту минуту придется молиться. После войны в Министерстве произвели знатную перестановку кадров — реформа объявила прежних членов, состоящих сплошь из влиятельных семей, занимающих посты десятилетиями, заново пройти все необходимые проверки. Долгое время в суде сидели исключительно влиятельные дома, одержимые идеей чистоты крови, и здесь, надо признать, у Беллатрисы было бы больше шансов смягчить свой приговор, учитывая протекцию тех же Малфоев... Всё, чего бы они потребовали — обследования в Мунго. Однако на сегодняшний день Министерство, отягощённое последствиями войны, как правило требовало быстрых показательных процессов, а новые места для героев войны пока что были лишь условными. — В любом случае, старая аристократия пала, и сейчас не представляется возможным судить чистокровную ведьму революционным трибуналом. Так, во всяком случае, у тебя появится лазейка. — Закон один для всех, — черные глаза блуждают по магловским простыням. Такое утверждение, надо было признать, да еще и из уст самой одержимой чистокровностью ведьмы — стоило всех мучений. Но Гермиона не спешила хвалить свою соседку по Дому. У Гермионы ничего нет, чтобы преодолеть это ужасное расстояние, распластанное кровавыми жертвами. Едва она делает шаг, как оно заливается пятнами крови. — Там будет 50 кресел, Белла. И я буду в одном из них: в качестве юриста-реформатора или в качестве временной комиссии по преступлениям Пожирателей смерти, что в значительной степени завяжет мне и язык, и руки. Но я бы рискнула. Так. Просто, к слову. Из груди Беллы вырвался смешок. — Грязнокровка судит меня? Мой Дом перевернется в могиле... Гермиона мгновенно уперлась палочкой в чужую голень, надавив на плоть для ясности. Её волосы приподнялись, как грива дикого льва. Её бы печатали на баннерах Гриффендора, не будь она скромницей. — Снова за старое? — она готова была убить женщину прямо сейчас. — На твоих руках реки чужой крови. Если ты забыла, как выглядит один литр обыкновенной блядской крови, я могу напомнить! Можем прямо сейчас провести тест на чистокровность! Белла выдохнула. Лицо её не переменилось, но на дне зрачков что-то дрогнуло. — Убери палочку. Что я тебе сделаю голыми руками? — Ты всё ещё дрянь... — Вызови тогда Мракоборцев. Чего ждешь? Палочка Гермионы заискрилась, но вреда не причинила. Она сжала её покрепче, желая если и проткнуть Беллу, то определенно чем-то поострее обыкновенной магии. — Я, как дура, защищаю тебя, а ты никак не соизволишь пошевелить своим поганым языком, объяснив наконец, что там барахтается на дне твоего черного сердца! Я была ребенком, когда вы отняли всё, и только поэтому во мне есть милосердие! Члены суда, которые будут там, в Визенгамоте, на порядок старше меня, и души их очерствели под гнетом потерь! Выбирай слова, если не хочешь сгинуть в Азкабане! Что ж, у неё накипело, да так, что шрам зачесался. Белла ничего не ответила, только глаза закрыла, видимо, надеясь слиться с одеялами. Гермиона со стуком поставила стопы на пол. — Перед судом научись хотя бы не выражаться прежними оскорблениями! Я не хочу выглядеть полной дурой, защищающей свой собственный кошмар! Черный Дом проглотил её недовольный топот и хлопок двери. Коридор показался ей душегубкой.

***

— Я уже устал от этих рейдов, — Гарри наливает в кружку кипяток, играя с Живоглотом с помощью палочки, светящейся на конце, — я близок к тому, чтобы дать Аврорам этот адрес, Гермиона. Гермиона прислушивается к шорохам. Гарри пришел без предупреждения — её это злило, но и не без особого труда она уловила на его лице отпечаток какой-то помятой и усталой скорби. — Здесь только я, Гарри. — Ты не знаешь, что здесь можно скрывать, — он посмотрел на неё, и в очках его отразилось каминное солнце, — но... Этот Дом — он так надежен, что мне не хочется открывать этот волшебный чулан и сдавать его в руки тех, кто тут камень на камне не захочет оставить. Это и его Дом тоже... Она знала. Гермиона мимо портрета Сириуса Блэка проходила каждый день. Гермиона слышала про рейды. По закону Министерство может проводить обыски в домах подозреваемых: проверка домов бывших соратников, родственные связи и детекторы темной магии. Авроры могут следить за каминами, контролировать помещения и внедрять агентов. Палочка, торчащая из её левого носка, принадлежит искомой убийце, которая, Гермиона готова своей магией поклясться, стоит где-то в Доме сейчас, за какой-нибудь дверью, и впервые в жизни, быть может, учится задерживать дыхание. Эта палочка контролируется только ею и Гарри, по крайней мере, в приделах этого Дома. Стоит Белле выйти вместе со своей палочкой наружу, её поймают в ту же секунду, как она применит первое заклинание. — Тебя они утомляют? — Гермиона и хотела, и не хотела одновременно перевести тему разговора. — Поиски, в смысле. Гарри тихо закрывает кухонную дверь. Ищет что-то глазами и не находит ничего, пока Живоглот со свойственным ему рыком не спрыгивает со столешницы, сметая хвостом чайные коробки. Табак сыплется на пол, как залежавшийся и укрываемый годами прах. Гермиона прикусывает язык и губу. — Видишь ли, Миона, — магия помогает ему собрать разбросанное, — если бы ты выходила почаще наружу или хотя бы на работу, то знала бы, как много у этой ведьмы Лестрейндж последователей — мелкие теракты происходят почти каждый день! Мы уже пятерых поймали, один в один похожих на неё... Гермиона сглатывает дурацкий невкусный чай. Она даже не заметила, как именно тот был заварен. Белла делает из чая шедевр, а Гарри — помойку. — Ты думаешь — это её последователи, а не просто одержимые фанатики? — она вздыхает, отодвигая кружку подальше. — Что в принципе одно и тоже... — Она была правой рукой Воланд-де-Морта... Если она жива, как знать, не переняла ли она у него его худшее умение “воскрешаться”? Живоглот выталкивает кухонную дверь, и та подозрительно долго скрипит, так что у Гермионы и сердце, и голова в пятки уходят. — Если бы она была здесь, чтобы ты сделал? Брови Гарри взлетают к потолку, как будто он совсем не этот вопрос от нее ожидал. — Беллатриса Лестрейндж убила Сириуса! — Я знаю. — Она пытала Невилла и его родителей! — Я знаю, Гарри... — Тогда зачем спрашиваешь? Гермиона тушуется, жалея, что кухня не может вытолкнуть Гарри наружу. Она также знает, что Гарри прав — Беллатрису ждет очевиднейшая вещь: магическая полиция, следствие и прокуратура, если, конечно же, за неё заступятся, поскольку, и она прекрасно помнит это время, во время войны с Темным Лордом было разрешено применять Непростительные заклятия в отношении Пожирателей при сопротивлении. — Они обыскивают дома бывших Пожирателей. Авроры уже дважды приходили к Малфоям. — И? Гарри сам отодвигает кружку с чаем, недовольный тем, как сам же его и заварил. Гермионе стыдно до кончиков ушей: табак, недопитый джин, скисшее молоко на столе — они обе тут живут, как совы в зимнюю пургу. Гермиона предпочитает доставку до крыльца. Белла предпочитает не замечать её причуд. — И они думают, что Беллатриса где-то в Лондоне. Кухня покачалась подвесным светильником над их головами. Дом задышал как-то иначе, и где-то в его глубине скрипнула половица. — Да... Тебе точно нужен домовик, — Гарри пинает картонный пакетик молока. — Магия обычная уже не справляется… — Мне нужен Кикимор, Гарри, потому что он знает родословную Блэков, начиная с Сириуса и Беллатрисы. Не затем, конечно, чтобы тот прибирался тут… Я вообще против этого… — Я понял. Ты сообщала, что изучаешь их историю. Может, это очень кстати поможет нам в поисках... Гарри щелкает пальцем. — Но учти, он может обзываться. Гермиона сдувает упавшую на лоб прядь в отчаянном нетерпении.

***

Кикимор идет за ней слишком шумно для эльфа в возрасте, и то ли его часто пытали в далеком прошлом, то ли жизнь его была нелегкой сама по себе, но шея и нос его обвисли, а глаза стали прозрачно-тусклыми и как будто бы даже слезились, так что Гермиона пропустила мимо ушей все его причитания на Гарри, который удосужился поступить с ним самым подлым образом — скинуть на маглорожденную девчонку, да еще и сделать ту её временной хозяйкой. Гермиона честно боялась сделать что-то не так — например, с дуру взять да и накинуть на тощие плечи полотенце или плед. Кикимор не желал свободы — служить чистокровным волшебникам было его пожизненным возлюбленным клеймом. — Кикимор чувствует запах чернил. — Я работала утром, писала. Гермиона вздрогнула, зависнув ногой на одной из ступенек. Кикимор остановился, врезавшись в неё носом, и его глаза медленно расширились, стали каким-то по-детски напуганными. — Хо... Хозяйка! Госпожа Блэк! — домовик упал на колени, стуча головой об пол. Его голос дрожал от ужаса, восторга и старой, глубокой, вбитой верности. В темном лестничном пролете стояла Беллатриса, и выражение её было нечитаемым. Хотите эльфа — получите и распишитесь. Гермиона почувствовала себя оскорблённой до глубины души тем хотя бы, что помогает преступнице чувствовать себя комфортно. Аура Беллы была такой тонкой, как будто та была призраком. И тем не менее в этом доме она казалась устрашающей. Пол заскрипел под её шагами, но Кикимор не смел поднять головы. — Встань. Кикимор вскочил мгновенно, хоть глаза его и остались прикованными к полу, как будто что-то ища на пыльных лестницах. Беллатриса разглядывала его, и руки её, уверенные и крепкие, сейчас дрожали, переливаясь венками. Домовик выглядел старым, кожа его висела складками, уши стали ещё длиннее. Беллатрисе тоже давно было не тринадцать. Она вдруг фыркнула. — Где ты был всё это время? Кикимор задрожал. — Кикимор служит дому Блэков... — забормотали его морщинистые губы. — Кикимор служит... Всегда. — Не неси чушь! Тебя здесь не было! Домовик всхлипнул, потирая свои руки, обтянутые тонкой морщинистой кожей. — Кикимор служит крови... Гермиона ухватилась за свою палочку, намереваясь в любую секунду защитить старого эльфа. Никто во всем мире не мог бы предугадать сумасшедший ход мыслей темной ведьмы. Беллатриса неожиданно засмеялась, и смех её вышел коротким и сухим. Кикимор съежился, а затем случилось странное — женщина тихо вздохнула, присела на лестницу, не заботясь испачкать брюки, и коснулась пальцем его исчесанного лба. — Кикимор. — Да, хозяйка. Кикимор стоял перед ней, как наказанный ребенок. — Какая я тебе хозяйка? Твоя хозяйка у тебя за спиной, — Гермиона поймала усталый взгляд Беллы, и рука её ослабила хватку на палочке. Кикимор вдруг всхлипнул. Память у эльфов была навязчивой, как волна, и уж, если им и доводилось что-то вспоминать, то удержать это в себе им никак не представлялось возможным. — Хозяйка сказала, что Кикимор будет самым умным эльфом. Но Кикимора столько раз отдавали... Домовик был похож на старого пса, упавшего на крыльцо вернувшегося хозяина, который бил его палками всю свою сознательную жизнь. Он затрясся, закашлял, видимо, окунаясь с головой в свои детские годы, и им было не понять, почему же он стоял такой измученно дряхлый сейчас. Дом шатал прошлое, как маленькое суденышко в грозу. Гермионе, всегда выступающей против угнетения эльфов, стало так невыносимо жаль вечно грубого Кикимора, что она готова была отругать Беллу за любое некорректное отношение к несчастному домовику. Но его не последовало. — Мерзость какая, — только и вылетело из её приоткрытых губ и повисло вдоль тела усталыми руками. Гермиона втянула пыльный лестничный воздух. Сухие ручонки Кикимора зацепились за шею бывшей Пожирательницы, и та не сразу, но ответила, обнимая его. Гермиона испугалась, что Беллатриса сломает тому позвоночник. — Кикимор так скучал, хозяйка. Что ж, подумала Гермиона, её будут судить вместе с Беллатрисой, раз уж она прямо сейчас даже не пытается вызвать у себя отвращение к этой сцене. Руки у Беллы были по локоть в крови прошлого, и Гермиона стояла, не дыша, хватаясь за остатки совести. У Беллы голос был, как сухая листва. Белле было девятнадцать, когда Первая магическая война разорвала долгие тихие вечера этого дома на две половины исколотой души. Уши Кикимора опустились, глаза свои он спрятал в жилетке бывшей хозяйки. В глазах у Беллы был какой-то мертвый огонь, в который что ни кинь, все будет медленно тлеть. — Я отреклась от тебя навек, чтобы ты выжил... Гермионе было странно лицезреть эту картину. У Беллы были обычные человеческие руки, женские, и складывались они в этом обычном для человека жесте — объятия. И все-таки… Все это было до смешного странно и прорастало гнилыми побегами наружу…

***

— Снова эта метка над Девонширом, — Молли роняет фартук на столешницу, рассматривая всполохи огней за окном. — Целая семья маглорожденных исчезла... У неё усталый вид — первые роды сказались на её внешности, и вся она немного сгорбилась, стала более расторопной, нежели легкомысленной. Но решительность духа компенсировала эту её суетливость. Комната была теплой, внутри пахло молоком, шерстяными пледами и корицей, которая по крупицам исчезала в теплых сливках, стоящих на плите. За окном было уже темно, и январский ветер бился о стекло. Младенец возился в колыбели, играясь с темными змеями, падающими к нему в оранжевое тепло одеял. — Он снова кряхтит, — Белла осторожно просунула руки под одеяла и подняла ребенка. — Они ведь постоянно это делают? Молли не могла оторваться от всполоха за окном. Всё ей казалось — Артур не придет с работы, задержится, его станут караулить у Министерских стен. В самом начале всегда не понятно, кто на чьей стороне. — Потому что он младенец, Белла, — устало ответила Молли, совершенно не узнавая свою взвинченную подругу, которая аккуратной даже с собственной прической никогда не была, — они едят и спят. Это всё, что им положено. И кряхтят, конечно же... Редкие рыжие волосы проступили в свете ламп, как драконьи перышки. Билл Уизли был маленьким страшненьким рыженьким двухмесячным младенцем. Он недовольно пискнул, но через секунду затих, почувствовав то ли её уверенность, то ли просто женские руки. Белла слегка покачивала его, шаг за шагом меряя комнату. На кого была похожа эта женщина, с которой она училась — на одержимую ведьму под тяжелыми пытками! На виске у Беллы цвел синяк, но она настырно прикрывала его своей густой копной волос. Молли повздыхала с отчаянием. На столе лежал свежий выпуск “Ежедневного пророка”. Газета была развернута на статье заголовком к читателю — новое нападение где-то на юге произошло днем ранее. Беллатриса кивнула в сторону газеты. — Опять истерика. — Там погибла семья! Ты вообще меня не слушаешь, — Молли подула на ложку со сливками и быстро сунула её себе в рот, каплями пролив на кофту. — М-м-м, хороший рецепт, но нужен перец… Белла сморщилась. Вкусы Молли оставляли желать лучшего. Она качнула ребенка, и тот снова завозился, ища то, что могло быть только у его родной матери — тепло и еда. — Ты слишком доверяешь тому, что пишет Министерство, — Белла грозилась уронить Билла, но Молли заставила себя вытерпеть эту немыслимую карусель рук. — А ты слишком доверяешь этому... Белла улыбнулась, как будто ей в рот положили свежих пирожных. — Он меняет мир. — Белла... людей пытают: магов, полукровок, маглов — всех! Я слышала о Круциатусе. О семьях с детьми. Они просто исчезают. А эти ублюдки еще и смеют оправдываться Империусом! Беллатриса приподняла Билла, всматриваясь в его барахтанья. Молли замерла, как будто её ребенок находился в кольце змеи, а не на руках у подруги. Она заставила себя молча смотреть на невинный жест. Щеки Билла надулись — он в целом был довольно спокойным ребенком. Детские складочки на руках сжались и разжались. — Ты действительно думаешь, что этот мир должен принадлежать всем подряд? — голос Беллы был тихий, почти шипящий. — Мерлин, дорогая, ну до чего же он страшный. Прямо как твой Артур... Несколько секунд в комнате стояла тишина. Билл смотрел на них свысока, как если бы действительно обладал знанием относительно стремительно меняющегося мира. Молли только и успела подумать, зачем она вообще его родила, зачем так жестоко... — Я думаю, — резко ответила Молли, — что никто не заслуживает смерти за то, кем он родился. Посмотри на него и скажи, ему просто повезло или есть предопределение? Белла усмехнулась, но Билла обняла с несвойственной для неё нежностью. — О, дорогая, он не при чем. Есть же родительский выбор. Ты выбрала... — Белла кивнула на фото Артура на столешнице у вязания. — Ну вот его. Молли устала. Она не нашлась с ответом. — Мир станет чище... Вот увидишь. — Я не хочу, чтобы мой ребенок видел, как кто-то кого-то убивает за дела, которые ни он, ни другие не совершали! Молли отчаянно посмотрела на Беллу и вдруг впервые по-настоящему испугалась своей подруги, которая едва не разжала крепких рук. Билл закряхтел. Белла поцокала, театрально повздыхала и, мягко засмеявшись, будто Молли чепухи наговорила, посмотрела на неё несколько даже сочувственно. Как будто конкретно Молли нечего было рот открывать по пустякам. — Сиди и рожай себе. Кто тебя тронет-то... Негоже... — Белла передала разрыдавшегося младенца матери. — Матерей убивать...