Пристанище для страхов

Темных стен колыбельная песня,

Ответвления старых причуд,

В темноте только смерть будет смелой,

Потому что в ней души живут.

***

— Здесь немного необжито, но, знаешь, Миона, — Гарри направил волшебную палочку на замочную скважину, — у Блэков очень большая и ценная библиотека. Я вообще удивлен, что аврорат не разнес её в первые же сутки после войны. Я, конечно, постарался скрыть это место… Но не думал, что оно настолько надежное! Гермиона сжала ручную кладь, ступая за другом в тесное, черное коридорное пространство. В доме Блэков на улице Гриммо пахло затхлостью и усохшими без долгого полива растениями. Огромные потолки надавили на неё своей глубиной и отрешенностью, и она почувствовала себя маленькой, крошечной, размером с наперсток. — Самое то, чтобы не думать лишний раз о Роне и его попытках снова со мной сойтись... Пороюсь в книгах. Приведу мысли в порядок... Гарри грустно улыбнулся, вытирая ботинки о половик. Этот половик был занесен сюда ветром семьи Уизли, да так и забыт в этом “черном гробу”. — Может, отыщешь здесь что-то действительно стоящее. Гермиона вытащила палочку, хмыкнув. — Люмос! Свет озарил холл и лестницу. Гарри зажег старую керосиновую лампу. Гермиона приготовилась встретить Кикимора, но вовремя вспомнила, что никаких домовиков здесь нет сейчас. Что никто не будет ворчать и плеваться ядом, потому что она — маглорожденная. По потолкам побежали закрученные в спирали тени, как будто чернота и копоть сами собой отступали под действием магии. Здесь не нужно было прибираться — в доме было почти пусто: камин, длинный стол, старые “Пророки”, пустая сколотая чашка на стуле, подпирающем кладовку, мишура на подоконнике с Рождества и курительная трубка, может, Сириусом забытая, может, братьями Уизли... Вещей самих Блэков здесь не было — всё было вычищено, и Гермиона это знала. Только книги, и в них вся жизнь, огромная, не вмещающая ни болезни, ни привилегии, ни предрассудки... А, может, даже более чем вмещающая… — Безлюдно, — Гермиона села в кресло, прислонив затылок к мягкой обивке. Лишь бы клопов не было... — Да, тихо, — Гарри поджал губы, доставая из серванта фарфоровый чайничек с фигурками кроликов по бокам. — Будешь чай? Я разогрею камин. Гермиона, кажется, кивает ему, а глаза сами собой закрываются, наваливаясь, какой-то необъяснимой тяжестью. Она забирается на диван с ногами — вот бы кто-нибудь покачал на руках, как маленькую, да хоть бы и этот вот грязный, серый дом. Она безнадежно устала. Война надавила многотонной жертвой на шею, повесила камень и не снимает. Рон — мракоборец. Пожиратели смерти прячутся под землей, в лесах и в чужих именах. Рон говорит, Гермиона не имеет права погружаться в отчаяние, а она и не погружается — она тонет в нем, и кошмары ходят за ней по пятам, ждут, пока она уснет. И тогда... Они шепчут ей о том, кто она. Шрам на руке — проклятая метка. Рон не хочет даже смотреть на него, а это — рука, просто рука. Если бы шрам был, скажем, на шее или лице? Почему только некоторые шрамы можно растворить в заживающем зелье? Почему ни одно проклятие не может снять кто-то, кроме монстра, его наложившего? Гарри пожимает плечами. Ему ли не знать: он носил на лбу шрам, ожидая встречи с тем, кто его наложил, день за днем. — Ты взяла с собой заварку? Гермиона открывает глаза. Гаррины очки проступают перед ней раньше него самого. — В бездонной сумке. Сейчас достану. Чаинки пахнут жасминовым дурманом. Сейчас Гарри уйдет, и кошмары сменят пост. А чай к вечеру вновь придется заваривать — хорошо, что в её голове столько отличных заклинаний на этот счет. Но ни одного — где она могла бы быть убаюканной этим черным пространством в её голове. Наверное, если бы Беллатриса Лестрейндж оказалась бы горсткой пепла у её ног прямо сейчас — она бы сочувственно сдула её, как сдувает ветер прошлогодние листья. Черный корсет тогда бы в последний раз надавил бы на её вздымающиеся от страха легкие, и она бы постаралась, очень-очень постаралась бы забыть этот кошмарный образ. “Зачем тебе её палочка, Герми? Ты больная, скажи мне? Что ты им сказала, что они тебе её отдали? Эта палочка должна гнить в Азкабане, раз уж хозяйка не может!” Гермиона погружает руку глубже в сумку. Острый край палочки больно упирается в указательный палец. Коготь, застывший в удивлении. “Это терапия, Рон. Я ночами не сплю! Мне кажется, она стоит за занавеской и хохочет!” Она и Дьявол сейчас на одной стороне койки — пытаются договориться не пугать друг друга. “Моя мать убила её, понимаешь? Убила!” “Женщины не убивают других женщин, Рон. Это ДНК-фактор. Мои страхи не дают мне в этом убедиться”. “Тогда чего ты боишься, Гермиона? Раз женщины женщин не убивают?” “Боли”. — Ты точно хочешь быть одна, Миона? — Гарри гладит “Пророк” с фотографией Сириуса и хлещет чай, как одержимый. — Я буду не одна. Мама привезет Живоглота. — Он — кот. — Он наполовину жмыр. У нас много общего. Его нужно вычесывать каждый день, чтобы ничего спутывалось. От стресса волосы Гермионы стали блеклыми, почти неживыми, так что она прятала этот ужас в хвост. От пышной гривы на старых колдографиях первого курса остались только вьющиеся кончики. Она, как растение, засыхала от недостатка внимания и заботы. — Мистер Уизли проводил здесь как-то электричество. Ты же знаешь его... Но, — Гарри кивнул на её палочку, лежащую древком к пустой сахарнице, — у тебя всегда есть магия. Если что-то случится, нагрянет кто-то нежелательный, типа, очередного заблудшего Пожирателя... — Гарри, — она устало выдохнула, скрестив руки, — мне не 11. Я доложу Министерству в случае непредвиденных обстоятельств, — и сжалась вся, надеясь, что дом Блэков станет последним пристанищем её напуганной психики — и вот выбрала же место, кто бы мог подумать. Гарри посмотрел на неё в достаточной мере долго, но Гермиона никогда не смущалась своих друзей, по крайней мере не в нынешнем положении. — Сперва сообщу близким, — добавила и погрузилась в кресло до основания.

***

Гермиона ставит на маленькую тумбу тарелку с недоеденным тостом и кружку с остывшим чаем. Ковер, пыльный и выцветший, слегка беспокоит её, но она всё равно усаживается на колени, начиная с самых нижних полок. Книги черными корешками, как жуки, смотрят на неё тисненными надписями — на каждое заклинание по книге. Это первый курс, второй, может, пятый... Она всё это знает. Рука сталкивается с потертостью драконьей кожи — какое кощунство, Гермиона почти заталкивает книгу поглубже от отвращения. Книга блестит, как одна большая слеза. Вытащить просит обратно. Исстрадалась… “По уходу за домовиками”. — Ну и название... В такой наверняка дорогой обложке домовики? Да и чтобы Блэки за домовиками следили... Сверху прямо на Гермиону падает коробка с шитыми лентами-закладками, нетяжелая, но она бьет её по макушке ребром. — Ай! Ничего. Вверху, сбоку, по всему периметру — стеллажи. Ни ветра, ни ветерка, ни сквознячка. Этот дом сыплется. Его не остановить. Гермиона открывает страницу за страницей. Слипшиеся от времени листки издают характерный клацающий звук. “Если домовик отказывается от поручения, его можно выбить, как коврик, выбивающим заклинанием”. “Если домовик говорит о себе в первом лице, заклинание молчания — лучшая мера по исправлению рабской души”. Гермиону тошнит. Это запрещенная литература. Такое следует сжигать! “Инсендио” почти прорывается сквозь её стиснутые зубы. На книжных заметках огромное пятно — тепло-коричневое, почти бордовое. Кровь? Кофе? Грязь? Растения обратились листиками к тусклому заоконному солнцу и поникли. Она их понимала — дом навевал тоску. Она еще не успела здесь обжиться. Прошло всего пару часов. “Домовик имеет право отлучаться с повеления хозяев только два раза за месяц”. “Домовик...” “Домовик...” И везде эти пятна грязи, крови... — Желудок Домовиков похож на собачий, — Гермиона морщится, продолжая читать уже вслух, лишь бы не было так жутко в гнетущей тишине, — если проводить экстренную операцию, то важно не задеть ненароком толстую кишку”. Операцию? Они делали домовикам операции? На что им магия дана была? Право, эти идиоты еще и маглов презирали... Тень скрывает слабый дневной свет, и Гермиона вздрагивает. Скрипят половицы. — Черт... Она поднимается с пола, разминая затекшие колени. В животе бухает сердце, как огромный котел. Палочка всегда при ней. Даже две, мысленно отмечает, заставляя плечи успокоиться и не дрожать. Комнаты обходит дважды. В ванной с крана свисает чья-то мочалка — качается туда-сюда. В Доме Блэков нет никого. Нет ветра. Просто этот дом — волшебный. Соседи из вне ходят, и дом немножко трясется. Вот и всё. Вот и всё. Ей не нужно сжимать палочку до посинения. — Гарри? Ты что-то забыл? — мало ли, вдруг вернулся. Дом молчит. Гермиона готова бежать отсюда. В задницу Мерлина эти книги. Свет наливается желтизной и гуляет по темному коридору. То в одну комнату залезет, то в другую. Хорошо, когда светит солнце — углы не такие страшные. “Гриффендор был для храбрых, помнишь, Герми? И ты закончила школу! Ты же лучшая!” “Храбрость — не неиссякаемый ресурс, Рон”. Он сам боялся всего, этот невозможный Рон. Гермиона прячет палочку в джинсах. И возвращается к книгам.

***

По вечерам Лондон не добр и красен, как мак. Гермиона залезает в холодную ванную, прежде отчищенную всеми возможными очистительными. Сидит почти голой задницей, пока копчик не начинает ныть — взмахивает палочкой. Бежит кипяток. Ванная паром наполняется стремительно. Голова начинает болеть. Дышать становится тяжелее. Здесь мылись Блэки, или эта уже переделанная ванная? Синий гель дает пурпурную пену. В Хогвартсе были душевые. В доме Уизли — тоже. Ванную она принимала только у своих родителей, а это было как будто очень давно. Худые ноги смотрят на неё из-под пены. Волосы прилипли к плечам, как пиявки. “Тебя как будто дементор поцеловал...” “Нам нужно расстаться”. Кто полюбит тебя теперь? Сломленную? Она дремлет, накладывая цикличное заклинание, и вода циркулирует, как в бассейне. Сны не опасные. Гермиона знает: это как ходить, обходя выводок колючих ежей. Домашних, фырчащих, но колючих. — Теперь ты хотя бы физически чистая. Гермиона приподнимает тяжелые веки и через хрип тихо начинает посмеиваться. Беллатриса сидит на бортике и тонкими пальцами собирает пурпурную пену, пока та не скатывается с её ладоней обыкновенной водой. — Пользуюсь благами цивилизации. — Как ручка? Сны же не кусаются? Гермиона вытаскивает руку из горячей воды — кожа скукожилась от долгого пребывания в ванной. Г-Р-Я-З-Н-О-К-Р-О-В-К-А. Буквы запеклись корочками, шершавые, как чешуйки. Обычно, когда такое происходило там, в доме у родных Рона, чужая рука сжималась синяками под утро. Глаза Пожирательницы на Гермиону смотрят, а рука касается набухших язвочек. Проклятие чешется и зудит. — Заклинаю хворь перейти на подвальную моль. Гермиона смеется. Она сходит с ума. Дом Блэков только ускоряет процесс.

***

— Нет, дорогая, ты лучше сама к нам заходи на чай, хорошо? Как время будет. А мне домой еще долго добираться, — её мама протягивает ей переноску. Улица Гриммо серая, и лужи плещутся в лицо. — Я закажу такси, мам. — Всё хорошо, дочка? Гермиона честно пожимает плечами. — Как Рон? У Рона всё хорошо. По утрам встает раньше солнца. А у неё в груди расцветает чистокровная чушь. И если вонзить разом все заколдованные кинжалы, то боль будет ровно такая же — грубая, острая, но отрезвляющая. И даже теплая — кровь-то теплая. — Мы расстались. Мама ничего не говорит. Они-то с отцом любят друг друга. Гермиона тоже хотела, чтобы её любили. А её только ценили — это не одно и то же. Она же не кубок. Живоглот хрипло мурчит. Персидские сплюснутые щеки дергают усами. — Он есть, наверное, хочет. Я пойду. — Он ест за семерых, Гермиона. Ветеринар посадил его на диету. Говорит, у него уже возраст. Да и по зубам, честно говоря, видно. Ты уж ему их чисть… Гермиона воздух дождливый в легкие набирает. Лужи холодные. Ноги промокли. — Я люблю тебя, мам. На улице зажигаются фонари. — Я рада, что ты у меня есть, Гермиона.

***

— Нет, нет, нет, мамочка, она же умирает! — кровь на её руках расползается, липкая, скользкая, горячая без всякой магии. — Вулнера Санентур! — её палочка тычет в грудь домовику острым концом. — Вулнера Санентур! Вулнера Санентур! Кровь не возвращается, а стекает со ступенек их дома. Морщинистое лицо Друэллы склоняется над ней — она поздно их родила. Фигура, и всё тут. — Это твоя вина. Ты не уследила. Домовики — они же как кролики. Шкурка да глаза. — Ма-а-ам! Пожалуйста... — её горло дерет от обиды. — Это же твой Круциатус. Ты можешь... — Белла, сотый раз повторяю — новый обойдется дешевле. Эта дармоедка всю начинку вокруг пирога вылизала! Она прижимает к себе холодные уши. “Госпожа Блэк, Госпожа Блэк...” Худое тело. Тонкие ноги, ничем не прикрытые, только пылью. Тикки любила сахарную пудру — воровала её из банок, пока её не ловили и не били за это. Тикки ловко завязывала корсетные шнурки. Тикки не любила ступени и почему-то боялась их. Её купили на рынке вместе с волшебной метлой для уборки кухонь. — Посмотри на эту кровь, Белла, и скажи мне, в чем ваше отличие? Белла щупает холод раны. — Её не собрать, Белла. Она грязная, как этот пол, на котором ты сидишь. Слабая, одним словом. Голова её пухнет от быстро мелькающих мыслей. Её палочка надламливается посередине — она слишком сильно её сжимает. Из палочки кровь не течет — только жила драконья торчит, торчит и сверкает. Белла так сильно сжимает Тикки, что у той ломается позвоночник. Полы платья Друэллы окрашиваются в красный. Она убирает пятна магией. Тщетно. Кровь не остановить, она заливает весь пол.

***

Гермиона вырывается из сна, прорывая темноту руками. Балдахин кровати дышит ветром из-за приоткрытой оконной створки. Редкие автомобильные фары освещают её на мгновение, и она подслеповато щурится. Горло сухое. Она тихо плачет, и будит этим Живоглота, развалившегося у неё на груди. — Ты... — слезы соленые глотает вместе с воздухом. — Ты же весишь, как гиппогриф! У кота хвост трубой встает в тот же миг, и он спрыгивает, ретируясь под кровать. Гермиона садится в постели. Ноги касаются половиц. Тик-так. Часы. Куда она поставила часы? Она чешет висок, подушка слишком мягкая — голова раскалывается. Палочку она вытаскивает из-под одеяла. — Люмос. В просторном дверном проеме стоит черный силуэт: ужасная женщина, неподвижные скулы, выточенные в страх. Гермиона трясет палочку, и свет гаснет. Галлюцинации... Наверное, она теперь что-то среднее между Ксенофилиусом Лавгудом и профессором Треллони. Жизнь, вроде как, в такие минуты обретает равнодушные нотки, но Гермиона всё равно сразу же прячет ноги под одеяло. — Люмос. Силуэт усмехается. — Это палочка, а не фонарик, идиотка. Гермиона едва не роняет скользкое древко — руки потеют от страха. — Гоменум Ревелио! Её мучительница почти хохочет. Почти, потому что звук, доносящийся со стороны двери — разбитые осколки. Гермиона ног не чувствует, когда встает. Она всегда была рискованна, так почему сейчас должно быть иначе? Вот эта большая комната — черный камин, черное дерево кровати, черный подоконник и черное трюмо — смотрит на неё слишком презрительно. Матрас старый и скрипящий. Постельное белье — магловское, она притащила его из дома — какие-то простыни в полоску, а на наволочках дурацкие сердечки. Всё, что можно было продать и что когда-то принадлежало Блэкам — забрали одним днем. Эта женщина в дверном проеме — лишь пустота, оформленная её головой в очередной кошмар. Эти вещи вокруг неё гораздо реальнее. Упирается палочкой в упругую плоть. — Покажись! — Тут повсюду острые осколки, Гера. Оставайся в постели. Она сглатывает слюну — до чего же похожий голос, как будто вот-вот сорвется. Гермиона палочку вскидывает — действительно, пустота... И часы она поставила на комод. Тик-так раздается у самого уха. Хочется пить. Гермиона шаг делает в сторону двери, и ноги тут же впиваются в крохотные ножи. Этого не может быть... Она сейчас проснется... Крик её в стенах дрожит, закручиваясь в плотный узел, от боли она падает на колени, руками упираясь в те же осколки. Живоглот под кроватью шипит. Она рыдает, теряя палочку. Липкие руки, все в осколках, и она ползет к лестнице. “Ты гадкая мерзавка, трогающая мои вещи! Теперь моя очередь трогать твои!” — звучит в голове, как тогда. Теперь точно в голове. Руки обжигает колющая боль. Откуда эти осколки могли взяться? Может, она по ночам ходит? Она боится смотреть на свои руки и ступни. Но даже это не так больно, как черный корсет, впивающийся в её легкие.

***

Это всё была люстра. Видимо, не выдержала чего-то, времени, быть может... Гермиона вытаскивает осколки руками, как учили родители, и заклинанием помогает собрать кровь и отчистить ранки. Патефон проигрывает одну и ту же мелодию. И луны были две. А на небе сияла только одна. Потому что её солнце жгло. Гермиона подпевает. И луны были две. А на небе сияла только одна. Потому что её солнце жгло. Эта музыка отвлекала от кошмарных дверных проемов. Скоро она привыкнет к этом Дому, и он запоет с ней в унисон. Её глаза слипаются. Она достает не дочитанную со дня книгу. На очередной странице — высушенная лилия. Она и пахнет так же, как когда цвела — вся страница в её соках и слезах. “Домовики умирают и зовут своих хозяев”. Как там Кикимор, думает Гермиона, листая книгу. “Если накормить домовика сладким, он обязательно на утро принесет хорошую новость”. Раздел: Рождественские забавы. Ранки затягиваются. Глаза сами собой тяжелеют. — Это кофе, — теплая рука укладывается поверх её ладони, и Гермиона вздрагивает, когда её пальцы ведут чужие руки по витиеватым строчкам, — я проливала его столько раз, что книгу прятали вниз — страшный позор — порча книг. Гермиона улыбается. Раз уж её голова избавляется от ужаса — она не будет сопротивляться. Дыхание на её плече желанное, как зевота перед сном. — Похоже на кровь, — шепчет Гермиона. — У страха глаза велики, — пальцы, аристократично бледные, вдавливают её ладонь в листок, и кровь остается на бумаге, — у крови оттенок темнее, и еще линии кожи остаются, отпечатки... Гермиона откидывается. Тело её горит. Патефон играет, как больной. И луны были две. А на небе сияла только одна. Потому что её солнце жгло. Язык горячий на её шее, как длинное русло, плывет, плывет, и хвост распускается. Она как лев в отражении каминного стекла, львенок такой… От жара пламени книги блестят корешками. Гермиона ноги сводит, как делала всегда в моменты близости — она всегда пряталась от неё, как будто тело могло стать сточной водой, и всему миру станет противно. — Тебя, если не зажимать, ты никогда не расслабишься, да? Гермиона честно хватается за черную ткань, уже ждущую её под пальцами, и тепло её галлюцинации уносит её к берегам тишины и покоя. Это болезненное согласие на излечение. “Тебе нужен врач, Гермиона. Ты зовешь её во сне”. “Что поделать, если она приходит?”

***

Утро застает Гермиону, хлестающую кофе. Рука её перевязана плотным бинтом, но она ничего не помнит: ни как в постели оказалась, ни как руку перевязала... Вся лестница в её кровавых отпечатках. Она убирает их, лениво взмахивая палочкой. Живоглот с самого утра не на своем месте — шипит, как обезумевший. Гермионе удается словить его и залезть в кошачью пасть — все зубы оказываются на месте, и кот даже мурчать начинает, признав собственное поражение, но едва оказывается на полу, как тут же с воплями уносится вверх по винтовой лестнице. Гермиона обувает ботинки, долго перевязывает шнуровку, залипая на черный коридорный пролет — картины укрыты тканью, а на ткани лежит пыль. — Ваш больничный подзатянулся, мисс Грейнджер, — в Министерстве Магии её встречают более чем дружелюбно, и даже угощают тыквенным сиропом, разбавленным в сливках. Она погружается в заявки и прошения, уезжая на двадцать пятый этаж семнадцатого отдела — Случайные происшествия. Здесь Рона она, пожалуй, не встретит. “Вы читали в сегодняшней колонке, слух ходит, будто Пожирательница смерти Беллатриса Лестрейндж вернулась. Мракоборцы сегодня всё утро на ушах!” “Так убили же её?” Шуршание накидок останавливается на повороте. Чужие палочки с активным Люмосом отражаются в зеркальных стенах коридора. “Вам ли не знать, какое зло живучее...” Гермиона сглатывает, почти что роняя себе под ноги двухмесячные записи. Две пары глаз смотрят на неё, удивленно и несколько взволнованно. — О, мисс Грейнджер! Вы же сейчас в доме Блэков проживаете? — Гермиона руки сжимает, и пачка бумаг скрипит. Как вообще об это прознали? Гарри им рассказал? Или Рон догадался? — Не переживайте, мы никому не скажем. Просто, интересно, куда бы я направился в первую очередь, будь я Пожирателем в бегах? Такого не могло произойти наяву, потому что не было ни одной причины, по которой урожденная Блэк могла бы вернуться. Волан-де-Морт мертв, ей больше не за кем следовать, никто больше не ждет её в этом мире. У Дома теперь другая жизнь — он будет стареть, пока про него окончательно не забудут. — Дом больше не принадлежит Блэкам, — она смотрит на министерские мантии, а потом уверенно пронзает взглядом лезущих не в свое дело сплетников. “Конечно, конечно...” Шуршание мантий удаляется, как в огромном калейдоскопе. Она присаживается у окна с видом на глухую стену подземелья. Буквы в словах расползаются. Она вытирает влагу, скопившуюся у глаз. И даже если так — всё то, что она видела в Доме — точно не реально. Потому что, если бы это было так — реальность уже запытала бы её до смерти. Так случается: кто-то другой подражает бывшей убийце. Сколько раз уж им приходилось с подобным встречаться? Много-много-много раз… Ей сулят пост Министра Магии. Гермиона по ночам позволяет смерти целовать её шрамы. И скрываться она не видит смысла.