Пристанище для страхов

***

Гермиона выпивает на ночь большую кружку чая, проливая по капле на пижаму, и ночь с глазами Живоглота мягко ступает лапами по покрывалу, пока не засыпает у неё под боком. Удивительные существа — неужели животным ведом страх, вызываемой чернотой ночи? Жмется всей шкурой к её заду — греет, и ладно, а если еще и тарахтеть начнет по-старчески хрипло, ей хотя бы не будет так жутко. Здесь в конце концов и Сириус спал, и неугомонная семейка Уизлей… И сама Гермиона. Тогда тут было так шумно — близнецы вечно из всего делали спектакль. Лондон присылает под ставни ветер. Гермиона смотрит на зажженные за окном фонари. Дождь льет вторые сутки — с тех пор, как она переступила порог Дома. Она гладит палочку под подушкой — гладкое дерево успокаивает. “Вы читали в сегодняшней колонке, слух ходит, будто Пожирательница смерти Беллатриса Лестрейндж вернулась”. Гермиона вжимается ухом в подушку. Ноги поджимает, прячась под одеялом целиком. Недочитанная книга лежит на прикроватном столике и блестит драконьей кожей. “Домовики ленивы, ворчливы, глупы и прожорливы”. “Домовики любят подолгу торчать у каминов, потому что почти всегда мерзнут”. “Домовикам внушают с рождения, что они грязь, наученная паре тройке заклинаний”. — Тебя нет, тебя нет, тебя нет, — Гермиона заставляет себя спать, надеясь договориться с головой без помощи магии. Гарри не связывался с ней уже вторые сутки. У Гарри ни сна, ни отдыха. Гермионе кажется, что гобелен ходуном ходит, чье-то тело скрывая, а не ветер, залезший под его толстую шкуру.

***

Чужие руки сухие, как коряги, но она не может им сопротивляться — для малявок они чертовски сильны. Стащили у родителей палочки, и теперь несут её на погребение, утопление или сожжение. Наверное, конечно же, сожжение — ведь всем ведьмам в назидание именно эта участь достаётся. —Белла, мерзавка, сказала маме, будто я стащила её фамильную брошь, — голос Андромеды, как волшебный фейерверк, и неужто никто их не слышит во всем Доме? — Няня не разрешает пользоваться ванной без неё, — голос самой младшей сестры странно булькает — наверное, снова грызет ногти или сосёт палец. Утопление, всё-таки... Плюх. Вода заливается в уши, и становится очень щекотно, а уже через несколько секунд —очень больно. Она чувствует себя глухонемым младенцем. Если погрузиться еще глубже, то перепонки просто-напросто лопнут, но глубже никак нельзя — ванная не пускает, ударяясь корпусом о её лопатки. Голоса, как в горшке, набитом землей, копошатся на поверхности. Она — огромный сорняк, подпирающий корень их знатного рода. Вода у неё, кажется, уже и в голове, и в легких. Две большие простыни, беременные смертью. — Анапнео! Кислород сжирает капельки, ползущие вверх и наружу. Глаза наливаются ядом, режущим роговицу. — Белла, Белла, — она видит няню сквозь плотную пленку, как видят этот мир, должно быть, драконы, — ты меня слышишь? Белла не слышит — темная ярость клокочет в ней, заступаясь за маленький островок гордости и утраты — так хоронят всё самое лучшее. — Ах, Мерлин, я так напугалась, госпожа, — женщина прижимает её к себе, а Белла даже её имени вспомнить не может. — Я всё расскажу вашей матери! Это неслыханно! Родную сестру топить! Родную сестру топить... Белле смешно до боли в животе, хотя его-то она сейчас меньше всего чувствует — он пустой, как сдутый шарик. Вечером прошлого дня она увидела в спальне средней сестры бабушкину брошь, которую их мать не носила с тех пор, как похоронила старуху. Черный рубин в когтях саламандры Андромеда сжимала липкими после пирожного пальцами. Она визжала, как резаная свинья на убое, когда Белла вдавливала её шею в белые простыни. Невидящими глазами Белла оттолкнулась мокрыми туфлями от начищенного Кикимором пола. Маленький домовик, подаренный ей на тринадцатилетие, был вонючим, как морская свинка, а полы мыл — хуже некуда. Она его ненавидела. Ей хотелось выдавить его вместе с ушами из его пустой, высушенной кожи. Ей хотелось выдавить Андромеду таким же простым и естественным желанием. Няня вскрикнула, но было поздно — Белла невидящими глазами уже налетела на замершую в испуге сестру. — Белла, дура, она ни в чем не виновата! Нельзя было точно сказать, кто назвал её дурой. — Сдохни, дрянь! — Белла вцепилась в тонкие прожилки на шее, и девочка под ней разрыдалась. — Умри! Умри! Умри! — Белла! Это Нарцисса, это не Андромеда! Мокрые локоны захлестали по щекам захлебнувшуюся слезами Нарциссу, которая тут же принялась хрипеть. Няня вцепилась в её талию, тряся её и пытаясь оторвать от сестроубийства, но горло у сестры с хрипом надломилось и под ногтями проступила кровь. Витые, черные, как змеи, волосы обмакнулись в кровь и пропитались ею совсем немного. — Белла! Это Нарцисса, это не Андромеда! Прекрати! Перестань! Она сейчас задохнётся! Гнев покидает Беллу, как выпущенный яд. Она разжимает пальцы, чувствуя липкую кровь на своих ладонях — теплую, как теплый летний дождь. Белла охает, падая на складки платья, и закрывает руками лицо, а когда открывает — зеркало напротив ванной отражает её покрасневшее лицо с двумя красными отпечатками кровавых рук. Няня поднимает Нарциссу. Белла уже знает, что ждет женщину. Мать её заживо похоронит… — Цисси, — Белла тянет к ней руки, но девочка льет тихо слезы и головой мотает в испуге. — Цисси, извини... — Ты самая настоящая кобра, Белла! — Андромеда ногой топает, выбегая вон из ванной. — Стоять! — няня кричит, всё ещё сжимая детские плечики. Нарцисса беленькая, как кролик, сидит шарнирной куклой на холодном кафеле — руки-ноги тонкие, чулки порвались, и из носа течет кровь. — Дорогая, прошу, — Белла подползает к девочке, пачкая руками кафель. У Нарциссы глаза округляются, как драгоценные топазы. — Я тебя боюсь! Уходи! Уходи!

***

— Я тебя боюсь! Уходи! Уходи! — Гермиона сжимается в приступе отгородиться от тени, сидящей с ней на полу в лестничном пролете. Беллатриса, как она есть, сидит напротив неё — расстояние в две вытянутые ноги. Туманная дымка, падающая косым ромбом от стекляшек в люстре, путает черты — и время от времени Гермионе кажется, напротив сидит она сама. А потом тень сбегает на половик, и лицо с черными глазами молчаливо упирается в неё, острое, как птичья жердь. У Беллатрисы бледная кожа и прямая осанка, и на стену она опирается без всякого напряжения. Часы летят неумолимо, и стрелка конвульсивно дергается к полуночи. — Можно тебя коснуться? — губы Гермионы шевелятся, но голос идет со стороны Беллатрисы. — Тебя ищут Мракоборцы. — Порог Дома их проглотит. Слова перекатываются, как стеклянные шары для боулинга. Гермиона протягивает руку к темноте, оформленной в силуэт, и ждет, когда её переломает в трех местах сразу. Её кисть медленно обволакивает прохлада и мягкость ладони с мелкими ссадинами — крепко, как стягиваются змеи в брачный клубок, и скользко, как две льдины в половодье. В легкие что-то проталкивается, и Гермиона охает, рассматривая себя чужими глазами. Беллатрисе наверняка было бы за пятьдесят, если бы она действительно была жива — в мире магов — сущий пустяк. Расцвет лет. Но она, как дикая роза, до времени выпустила шипы. Ноги несут её вверх по лестнице, в библиотеку Блэков. Пребывая в трансе, Гермиона облокачивается на книжный стеллаж, и с него падает несколько изданий. Пыль скачет по ковру. К глотке подступает кровь и тошнота — её тело выталкивает чужое сознание, как гнойник. Беллатриса хочет что-то показать, и глаза Гермионы не могут сопротивляться. Книга в синем переплете валяется корешком кверху. Она припадает к ковру, дрожа, но переворачивая форзац. Из-под книжного кармана вываливается бумажная записка времен шестидесятых с печатью Хогвартса. Глаза Гермионы ей не принадлежат, и руки слегка трясутся. “Уважаемый Сигнус Блэк, как представитель факультета Слизерин, спешу уведомить вас, что Беллатриса, ваша старшая дочь, успешно сдала полугодовые экзамены и особенно отличилась на курсах по “Уходу за магическими существами” и “Защите от Темных искусств”, чего не могу сказать о “Магловеденьи”. Кроме всего прочего, произошел небольшой инцидент — девочка, обучающаяся с вашей дочерью на одном потоке, Молли Пруэтт, пострадала от её рук. Ваша дочь соизволила прибегнуть к молчанию. Надеемся на понимание с вашей стороны”.

Гораций Слизнрот

Бумага хрустит в руке — Молли Пруэтт, та самая, от руки которой Беллатриса и погибла? Гермиона знала только одну Молли — Молли Уизли. — Конечно, она, должно быть, одного с ней возраста... Гермиона ухватилась за нижнюю полку, голова шла кругом. Почему она думала от лица этой ведьмы? Её сознание будто стало тесным для неё одной, как маленький скромный ящичек, в который понапихали носков разной формы и расцветок. Она обняла себя руками, чтобы почувствовать, что тело её всё еще принадлежит ей. Живоглот, подбежавший к ней, яростно зафыркал, замяукал и заскрёбся у её ног, и Гермиона ощутила, как деревянные половицы становятся сперва тугими, затем липко-тягучими, пока и вовсе не позволяют ей провалиться. — Постой! Куда мы?

***

— Молли, — у девочки рыжие, по-цыплячьи торчащие волосы, но ладонь она протягивает вперед уверенно и твердо. — Белла, — Белластриса жмет протянутую, крепкую ладонь. Друэлла провожает чету Пруэтт в комнату для гостей. Сверху гремит сервиз, и ароматы выпечки и чая наполняют легкие дома, который, казалось, нечасто подобным может похвастаться. В этом доме следят за фигурой, и всяким гостям рады только по особым временам и случаям. У Кикимора нос крючком, и он, совсем еще маленький и глазастый, бегает незаметной тенью за ними. Делает всё, чтобы остаться незамеченным, но Белла всё равно видит его, захлопывая перед его длинным носом дверь своей спальни. — Сириус не разрешает его наказывать. — Зачем его наказывать? — у Молли в волосах маленькие желтые цветы, а на руках плетенные браслеты. Она не выглядит роскошно. Может, её родители пришли к Блэкам милостыню просить? — Он служит нашему роду и должен быть послушен. Белле тринадцать. Лето стучит в окно редким солнечным лондонским солнцем. Сестер в доме нет — они отправились вместе с кузенами к родственникам по отцовской линии. Бабушки и дедушки принимали внуков с неохотой, но всё равно, кажется, любили их. Белла от подобного внимания только страдала. И с матерью ей было расстаться не просто, даже на короткий срок. — Неужели они могут сделать что-то такое, за что их следовало бы побить? — Ты говоришь, как любители маглов. Те вечно всех защищают. Белла открывает окна, и солнце начинает греть её щеки. — Пирожные будешь? Молли мотает головой, подбираясь на кровати. Всё-таки богачка, делает вывод Белла, по манере развалиться на чистых шелках. У Молли волосы вьются, непослушные, но не такие густые, как её. Молли — как солнце. Белла не видит на расстоянии, есть ли у той веснушки. — У меня есть карты. Умеешь играть? Молли, кажется, язык проглотила, и сатиновые рукава её платья оголили руки до локтей, и вот уже там-то, на руках, веснушки яростно атаковали Беллу, так что нельзя было ни отвернуться, ни спрятаться. — Я не слишком-то уж осведомлена насчет правил. — Не страшно, — Белла усаживается на ковер, мешая колоду, — но, если я проиграю, то возлюблю Кикимора, как ближнего своего, идет? Или как там у маглов принято? Молли улыбнулась. Цена была достойной такой простушки на вид, как она. — Идет. А если я проиграю? Белла смеется, и зубы её, белые, как начищенная слоновая кость, стукаются с характерным звуком. Она задумывается, бегая глазами по комнате, и останавливается на колдографии с их прошлого курса в Хогвартсе. Там сплошь Слизерин, их поток. Почти все хмурые, как смерть. Тогда шел дождь. Их загнали в гостиную. По лицу её гуляет солнце. Она глядит на Молли. Была бы она на той колдографии, та не была бы такой мрачной. Это солнце должно иметь последователей, сотню солнечных зайчиков. И чтобы все — как искры, отскакивали от темных уголков мрачной жизни, чтобы к жизни возвращали, когда такие, как она, как Белла, теряются во тьме. — Народишь кучу детей, и чтобы все были рыжие, вырвиглазные. Молли дуется, но карты принимает, бормоча себе что-то под нос. — Я детей не очень-то люблю. — Тогда не проигрывай.

***

Гермиона бежит вдоль узкого коридора, на кухню — в самую темную часть Дома. Черная тень ускользает от неё, как тонкая нить из-под иглы. Ей кажется, если она её догонит — та убьет её, проткнет или пальцем, или взглядом, но ноги её, легкие её, что-то волной вздымающееся ухватилось за солнце в черных волосах тринадцатилетней разбойницы и теперь больно ударяется об овальный деревянный стол по центру закопчённой комнаты. Плита-печь, а под столешницей — яма, и мешок старой усохшей, прогнившей картошки. Гермиона залезает внутрь, сжимая руками голову. Живоглот машет хвостом, сидит на подоконнике и смотрит в заколоченные доски. Окна здесь на Гриммо не выходят — просто кирпичная стена. — Не трогай меня! С каких пор она стала такой трусихой? Черные каблуки останавливаются напротив. Высокий силуэт даже в темноте ползет по старым половицам. Гермиона сгибается пополам, пряча лицо в колени. — Тебе всё ещё страшно? — Этот дом кошмарен, — сипло выдает Гермиона, и стук каблуков удаляется. Живая Беллатриса не играла бы с ней в прятки. Что-то мешает ей обрести плоть. Стук возвращается. Гремят спички. Что в этом доме делают спички? Мистер Уизли, запоздало догадывается Гермиона… Сожжет её? Спички падают снова на стол. — Мой Дом — самое безопасное место. Ты хочешь, и он тебя прячет. Гермиона дергается, стукаясь затылком о черную стену между печной трубой и чем-то вроде погреба, когда черные глаза находят её собственные. Волосы вьются, как у Медузы Горгоны, и Беллатриса выдыхает ей в лицо. Гермиона глаза закрывает. Слышит, как кот спрыгивает с подоконника и шлепает из кухни прочь. Ей двадцать четыре. Беллатрисе плюс столько же и тысячи лет чистокровного угнетения — оно бежит по её жилам, как синяя ледяная река, ничего в своих водах не согревающая. — Можно тебя коснуться? Гермиона не знает. Не знает в эту секунду ни одного Непростительного. Она только и видит, как тонут в солнечном свете черные молодые змеи, купаются в нем и никого не трогают, сворачиваясь кольцами на её запястье. Эта женщина всю свою жизнь кусалась, а теперь вдруг решила целовать, совершенно не умея этого делать.

***

Молли кружится, как цирковой болванчик, только без пружинок в туфлях. На ней юбка и вязанная кофта, скрывающая маленькие руки. Она на две головы ниже Беллы. И на десяток чистых душ выше неё. Гриффендроская девочка, похожая прическами на рыжего гиппогрифа. Мама Беллы не разрешает с ней общаться с тех пор, как та стала иметь дело с предателями Уизли. Молли влюбилась в Артура по уши, по гланды и по самую, заранее проигравшую голову. Молли падает лицом в слизоринские простыни и хохочет, как дура. — У него глаза такие добрые. — Его штаны зацепились за край стола на балу, Молли. С чего ты вообще решила, что ты в его вкусе? — Белла серьги снимает, кидая их на столик застежками кверху, острыми, как иглы. — Ему грязнокровок подавай горяченькими... Белла не должна говорить гадости, но еще с десяток вываливаются из её поганого, по мнению Андромеды, рта. Ей уже уготована плаха. — Молли вздыхает, скрипя лицом по покрывалу. Смотрит долго и сочувствующе. — Тогда я бы хотела быть грязнокровкой. — Тогда я не буду с тобой общаться. — Тебе что, тринадцать? — Пятнадцать. У Молли ровная спина, фигура песочные часы и крепкие голени. Белла отрекается от их дружбы в эту секунду навсегда, как будто выжигает её пламенем чести, как её мама выжигает на несовершенном теле родинки и прыщики. — Ты свихнешься со своей матерью, Белла, и я тебя не спасу. — и перекатывается окончательно на бок, чтобы вся грудь вышла напоказ из дурацкой вязки. — Ты такая сука... И как я только общаюсь с тобой? Белла щелкает зеркалом, переставая делать вид, будто пялиться на свои темно накрашенные губы. Её забавляет этот рыжий клоун. И Артур такой же. Два луча встретились на небосводе. Она так и видит — Молли палочку из-под рукава поднимает и кидает в неё смертельное “всё было ошибкой”. Солнце и Луна. Они Солнце и Луна. — Потише, миссис Уизли, — саркастично жеманничает Белла, — оставим наши интересы при себе. Молли хмыкает. — Белла, ты бы хотела быть утешенной? Мне кажется, я, когда полюбила, была утешена. Простыни шуршат, Белла не решается прилечь на свою кровать. — Стать чьей-нибудь зверушкой? Ни за что.

***

«Домовики весьма ранимы, когда речь заходит о наказании. Они могут часами оправдываться и биться головой о твердые предметы». «Домовики визжат, если их наказывают — это признак слабости». «У Домовиков слезы крупные, как у драконов». Гермиона просыпается медленно, осознавая себя замкнутой в своем теле — какое приятное чувство свободы. В её голове больше нет никого, и солнце после дождя неистовое, как рычащее племя первобытного волшебства. Книга валяется с закладкой на примятых листах. Гермионе её жаль, пусть её обложка и сшита самым кощунственным способом — морда драконья, она надеется, пострадала уже после естественной смерти. Солнце ползет к своему утреннему пику. Гермиона растягивает затвердевшие мышцы. И как только в постели оказалась вчера — видно, шутя. Она самой себе не верит, не то чтобы этому месту, странно принимающую её в свои истории и тайны. Дом на цыпочках встает над ней, и Гермиона вскрикивает, когда в зеркале, на трюмо, напротив неё, отражается Живоглот, усевшийся на спинке кровати. Балдахин надувается под приоткрытым окном, и воротник её пижамы выворачивается. — Ты напугал меня, старикашка усатый… Она укладывается вновь на подушку. Кот обходит её, возвращаясь в ноги. Сумасшедший кот, не знающий чувство такта. Гермиона сейчас и сама сумасшедшая — смеется, чувствуя, как щекотно внутренностям. Палочка Беллатрисы, как коготь дракона, упирается ей в живот. — Это моя кровать. Руки у женщины теплые, шероховатые и немного пыльные, как будто она только что выползла из погреба. Она вытаскивает волосы Гермионы, стянутые в хвост, из воротника, и распускает, не пользуясь преимуществами палочки. Дикие степные кудри падают по сторонам, закрывая ей почти весь обзор — неумолимое спутанное стадо. Беспорядок, которой она не могла себе позволить. Черный корсет, упиравшийся в легкие, теперь недвижен, как будто у Гермионы было заклинание остолбенения припасено. Гермиона сморщилась, сдувая свои пряди с лица — они, в отличие от черных змеи напротив, были легкими, как цыплячий пух. — Ты лежишь на самых стремных магловских простынях, — Гермиона вытягивается, неосознанно пытаясь быть ближе. — Я не владею магловским лексиконом. Сколько тебе? — Двадцать четыре, — шепчет Гермиона, рассматривая морщинки на чужом лице, и сама животом сильнее упирается в палочку, — доброе утро... Свет, яркий и белый, укладывается на все темные предметы, и высвечивает Гермиону, как птицу, упавшую в яму. — Спи. Гермиона не может. Беллатриса похожа на адское пламя, потухшее и усмиренное. Ничего не мешает Гермионе, кроме острого конца палочки — дистанция, которую не она очертила. — Ты впервые появилась при свете. — Ты впервые не бежишь без оглядки. Лапы Живоглота останавливаются в паре дюймов от их ног, сминая в когтях магловский хлопок.

***

В полдень в дверь тарабанят с неистовой силой. Гермиона захлопывает книгу. Медленно спускается по лестнице, медленнее обыкновенного, как будто под ногами мины. Она уже знает, кого принесло. Живоглот шипит и мурчит — он всегда так делал, когда домой возвращался Рон. Дверь распахивается на Гриммо, и ветер, теплый, летний, бьет Гермиону по щекам. — Гарри сказал, что тебя не было на работе. — Привет, Рон, — она скрещивает руки, солнце печет её свитер. Она хочет вернуться в прохладный дом. — Так... — У меня больничный. Неважно себя чувствую. Могущественная Волшебница болеет — она знает, что выглядит глупо. У Рона большие глаза, и под ними впалые щеки. Всклоченные рыжие волосы — огненные солнечные зайчики. Лето — его любимое время года. Теперь Гермиона знает — это проклятие для Молли Пруэтт, и она его вылепила из собственного проигрыша. — Как Дом? — Много воспоминаний. Они стоят и молчат напротив друг друга. Рон ждет, что она его пригласит, но Дом упирается ей в спину всей своей заколдованной чернотой и вот-вот затянет её в бездну. Она чувствует себя сиреной, которая выплыла на поверхность зачем-то и обожглась ярким солнцем. — Твои волосы… — Что? — Гермиона тянется к ним неосознанно. “Дочка, и в кого у тебя только такая пышная грива? Может, это всё магия?” — Они стали прежними, Миона! Я не видел их такими пышными с тех пор, как мы окончили второй курс... Гермиона не смотрелась в зеркало, хотя в этом Доме они, казалось, были повсюду. Ей стало не по себе, как будто она выпила зелье, проснулась живой, злой и беспечной, и теперь ей хотелось выстрелить чем-то в Рона, хотя бы хлопушкой в лицо. — Рон... Ты зачем пришел? — Узнать, как ты. Гермиона слышит, как дышит ей в спину коридорный пролет. — Со мной всё хорошо. — Этот дом, Герми, — Рон мнется, как делает всегда, когда она смотрит на него свысока, — ты ведь слышала о Лестрейндж? Гарри не хочет вмешиваться, да и ты тут живешь сейчас… Но, Герми, я бы настоял, чтобы помещение осмотрели... — Нет. — Герми, этот дом — один большой организм, который может скрывать как чужие помыслы, так и воскресших убийц! Она знает, что он сейчас видит: дрожащее золото на дне зрачков и безумный взгляд. Всклоченная ведьма смотрит на него из глубины укромного дома, и дом этот, как привидение, тихо шепчет за спиной — “мои тайны я открою только тебе”. Кудрявый Сириус сворачивается кудрявым псом-призраком у ног своей безумной кудрявой сестры и прощает ей их общее прошлое. И кто она такая, чтобы ненавидеть свои собственные шрамы после этого? — Здесь никого нет, Рон. Только я и мой кот. — Хорошо. — Хорошо. Летний ветер приносит запах мостовых. Лондон гудит полуденными, изжаренными прохожими, спешащими по делам. Они их не видят, они летят мимо, как листья с деревьев.

***

Гермиона налетает на черную фигуру в темном коридоре, не освещенном ни магией, ни электричеством. Над головой проносится хохот — кто-то активно ёрничает с какой-то из старинных картин. Она палочку вытаскивает, приставляя её на манер ножа к оголенной, бледной шее. Грудь Пожирательницы вздымается. — А сейчас будь честна: ты мой кошмар или ты воскресла? Беллатриса ухмыляется. В темноте не разобрать, но Гермиона чувствует, как ровно под ней дышит тело. — Это разве не одно и то же? Беллатриса больше не стоит, не сидит, не молчит — она лежит под ней, теплая, как печь, раскаленная, как драконье сердце, и руки её покоятся на бедрах ветерана войны. Гермиона сглатывает огромный ком слез, проталкивая его по гортани, как ложку адской горчицы. От женщины пахнет кожей, солнцем и темным погребом. Волосы Гермионы щекочут, лезут в лицо, желая вспыхнуть, подобно спичке. Тело под ней дергается, отрывая лопатки от пола, и дыхание ранится о кончик палочки. Беллатриса сама напарывается на волшебный нож, и кровь, настоящая, пахнущая металлом, заливает её грудь, теряется в корсете с теплой черной тканью ужасающего покроя. Гермиона пищит, тут же убирая палочку, и ждет самого ужасного — её свернут, уложат на этот же пол и проткнут уже не руку, а сами легкие. Она набирает в грудь побольше спертого воздуха и давится, чувствуя чужую щеку у себя на груди. — Бьется, как укушенный зверь. — Что? — Сердце твое бьется, как укушенный звереныш. Гермиона выползает на свет. Окно распахнуто, и солнце освещает закуток между коридором и лестницей. И на её руке, поверх шрама, кровавый отпечаток чужой руки блестит, липкий и пока еще теплый… Капельки сияют. Гермиона принюхивается к чужой крови. Обычная кровь. Пахнет металлом и кислинкой вперемешку с пылью. В дверном проеме валяется книга в кощунственном переплете. «Если Домовика сильно чем-то разозлить, он будет хулиганить, например, может прятать вашу волшебную палочку». Книга на развороте замерла и лежит. Солнце светит на её старенькие странички. А на страничках лежат засохшие желтые цветочки. «Дорогая Белла, мне жаль, что я проиграла. Постарайся реже наказывать своего домовика».